О, моя Клоридия, смелая, обворожительная и искусная куртизанка, от вида которой у маленького юного слуги начинали дрожать колени! Какой печальный конец уготован ее бархатному, сверкающему, смуглому цвету лица, представлявшему собой милую противоположность пышным локонам, обрамлявшим ее большие карие глаза, и жемчужным зубкам ротика, округлому гордому носу, пухлым губам с оттенком красного, которого было достаточного для того, чтобы лишить их излишней бледности, и маленькой, но точеной фигурке, со снежной грудью, нетронутой и целованной двумя солнцами, плечам, достойным бюста Бернини.[58] Я знал ее, когда она казалась возвышеннее, чем Мадонна Рафаэля, более упоенной, чем сентенции Терезы Авильской,[59] чудеснее, чем стихотворение кавалера Марино,[60] мелодичнее, чем мадригал Монтеверди,[61] сладострастнее, чем двустишие Овидия, и приносящее исцеление скорее, чем целый сонм Фракасторо.[62]
Что я сделал с ней? Превратил ее во вдову маятника на виселице! Поначалу я был неплохим супругом, сказал я себе: чтобы соединиться со мной, она отказалась от прибыльного ремесла, заниматься которым ее заставили позорные, тайные обстоятельства. Об этом я узнал, когда мы познакомились в гостинице «Оруженосец». Да, но потом? Мы жили в домике, который купил нам мой тесть, не я, вплоть до последних двух лет мы жили на доходы с нашего маленького поместья, которым мы тоже были обязаны ему. Я тяжело работал на вилле Спада, конечно, но чего это стоило по сравнению со славой исключительной акушерки, ремеслом которой Клоридия занялась к вящему процветанию всей нашей семьи!
Каким же ничтожным оборванцем был я, за почти три десятилетия не сумевший обеспечить своей супруге достойную жизнь, я даже не смог уберечь ее от позора бедности и потери унаследованного состояния ее отца! И тем не менее она никогда не щадила себя: она доверяла мне всем своим существом, всегда была верной и нежной, родила мне троих детей, даровав им бытие своим телом и благополучие своей грудью.
В конце этих размышлений процесс, на который я сам себя вызвал, завершился приговором.
Я снова посмотрел на черного шахматного слона. Нужно было признать: если бы он не появился, черный аббат Мелани, чтобы спасти нас от бедности, мы все еще сидели бы в Риме, голодали, малыш, быть может, уже умер бы, замерз во время очередного похолодания, я умер бы, упав с крыши или камина, либо, хуже того, сгорел бы в дымоходе, охваченный огнем. Кто знает? Хотя Атто, передавая нам свой дар, выполнял обещание, размышлял я, терзаемый противоречивыми чувствами; но если бы я никогда не знал его, разве не потерпел бы я поражения тогда, в голодный 1709 год, когда пришла в упадок семья Спада, мои работодатели?
Вена и Рим, Рим и Вена: внезапно перед моим мысленным взором размоталась красная нить всей моей жизни. Двадцать восемь лет назад, когда в Вене решалось будущее Европы, встреча с аббатом Мелани в небольшой гостинице, расположенной в двух шагах от пьяцца Навона, навсегда изменила мою жизнь. Он научил меня тайнам и хитростям политики, государственной интриги, темному
Однако по прошествии некоторого времени он снова использовал меня в своих целях и обманул. Я всегда был его послушным слепым орудием, потому что помогал ему проворачивать махинации в пользу короля Франции. Он получил от меня то, что ему причиталось: поддержку, совет, даже приязнь.
Все теперь, казалось, изменилось, причем до полной противоположности. Я уже не был тем простодушным юношей, каким предстал перед ним во время нашей первой встречи, и не тем молодым отцом семейства, которого он встретил, вернувшись в Рим. Я стал зрелым мужчиной сорока восьми лет, закаленным тяготами жизни. В Вене, которая играла столь большую роль во время наших первых приключений почти три десятилетия тому назад, я наконец получил возмещение за все то, что отнял у меня аббат Мелани или что он обещал мне, не задумываясь. О боже, неужели же все это действительно должно кончиться трагически, на виселице?
