С ощущением некой внутренней дрожи, которая появлялась у него, предвещая серьёзные события, Вальтер дождался одиннадцати часов утра, – раньше он звонить не осмеливался: мало ли какой режим у творческого человека, – и набрал номер Гершковича. Усталый женский голос ответил ему, что Филипп Моисеевич уехал в Тарту и будет, скорей всего, через два-три месяца. Вальтер, боясь, что женщина тут же положит трубку, срывающимся голосом сказал, что он как раз собирается ехать в Эстонию, и не будет ли фрау так любезна, сказать ему, как можно найти Филиппа Моисеевича в Тарту. Женщина, сказав «подождите», отошла от телефона и через некоторое время продиктовала ему тартуский номер. Всё вышло совершенно спонтанно. Вальтер до этого совсем не думал ехать в Эстонию, и вырвавшееся непонятно из каких глубин обращение «фрау» его самого повергло в недоумение. Но, так или иначе, он держал в руках координаты, ключи, шифры – он сам не знал, как назвать, – от совершенно другой, запредельной, только начинающей в нём прорастать музыки.
Мчаться сейчас в Тарту, он, разумеется, не мог. Не только потому, что не было денег, но и потому, что ещё не улеглись ощущения от новой музыки и он не мог точно сформулировать свои вопросы. Ехать просто так и говорить незнакомому человеку «расскажите мне, о чём я и сам не знаю» было смешно и нелепо. Вальтер той же ночью после спектакля постарался вспомнить некоторые темы и записал их на нотной бумаге. Трясясь в поезде, он сопоставлял эти музыкальные обрывки с тем, что прочитал в брошюре об истоках додекафонии. Постепенно что-то начинало обрастать логикой, появилось смутное ощущение понимания. И тогда он набрал тартуский номер Филиппа Моисеевича.
Вальтер приехал в Тарту в то время, когда там проходил международный семинар по семиотике. Он даже не подозревал о существовании такой науки. Филипп Моисеевич, – коренастый, лысеющий брюнет, едва познакомившись с приезжим, потащил его на лекцию. В сущности, нотная знаковая система вполне соответствовала понятиям этой науки, и Филипп Моисеевич уже несколько лет участвовал в семинарах Юрия Лотмана, как музыковед-структуралист. С тартуской школой семиотики Гершковича познакомила его подруга Ленни, – широкоплечая блондинка, сдержанная и по-прибалтийски немногословная. Впрочем, в обществе таких глобально мыслящих, образованных людей только и остаётся, что быть немногословной. Вальтер сидел на семинарах и млел от счастья. Он впервые слышал о множестве до сих пор для него неназванных вещей, но ему казалось, что то, о чём говорилось, подсознательно в нём самом требовало ответа. Как будто ожили его глубоко запрятанные корни немецкой высоколобости. Он и не подозревал, как неотъемлемо в нём существует стремление к познанию и желание выстроить полную картину мира.
Виктор Павлович
Войдя к себе в кабинет после совещания у директора, Виктор Павлович погрузился в кресло и с удовольствием вытянул ноги, не забыв по многолетней актёрской привычке принять красивую позу даже в отсутствие зрителей. Пока он шёл по коридору, эйфория, царившая в кабинете директора при известии о новой простановке, постепенно стала куда-то исчезать и сменилась едва заметным беспокойством. Шутка ли сказать – худрук, главный ответственный за репертуар театра. И так из управления культуры масса претензий на то, что огромный зал театра фактически пустует, в лучшем случае на спектаклях заполняется на треть. Что необходимо работать над репертуаром, улучшать качество постановок, уметь привлекать зрителя, и масса прочих, ничего не значащих шаблонных формулировок. И всё это делается для подтверждения собственной значимости, собственной нужности для развития областной культуры. А понять такую простую вещь, что у людей нет денег на посещение театра, нынешним чиновникам трудно. Хотя, если честно, всё они прекрасно понимают, но лезут вон из кожи, чтобы оправдать свои должности. В противном случае, если не будешь строчить циркуляры, спихнут с тёплого места.
Радость от того, что, наконец, появилась возможность заняться настоящим делом, заслоняли какие-то смутные сомнения. Виктор Павлович не мог разобраться, откуда они взялись. Внезапная вспышка директорского раздражения на него очень неприятно подействовала. Слов нет, Григорий Борисович заслужил такую реакцию. Но чтобы директор, всегда уравновешенный и корректный, не смог сдержаться, было довольно плохим признаком. Возможно, не всё так гладко в нашем королевстве. И это сразу после отпуска, до того, как вечная театральная нервотрёпка высосет все силы.
