Очевидно, не понимает. Но из-за его готовности ей врать у нее тоже сердце кровью обливается. Она бы рассказала ему, как высокая, шаткая пирамида большой жизни уже валится, в замедленном темпе, от огромного и быстрого пинка, сдвинувшего планетарную систему. Нарушаются великие круговороты воздуха и воды. Древо Жизни снова падет, свернется в пенек беспозвоночных, жесткого земного покрова и бактерий, если только человек… Если только человек.
Люди подставляют собственные тела прямо на линию огня. Даже здесь, в стране, где ущерб давно нанесен, где потери этого года — ничто в сравнении с тем, что произошло на далеком юге… людей бьют, над людьми измываются. Людям мажут глаза перцем, а она — та, кто знает, что каждый день мы теряем по триллиону листьев без возможности восстановления, — не делает ничего.
— Ты бы назвала меня мирным человеком?
— О, Ден. Ты мирный почти как растение!
— Мне плохо. Мне хочется покарать этих копов.
Она сжимает его руку в ритм качающемуся болиголову.
— Люди. Столько боли.
ОНИ СОБИРАЮТ ГРЯЗНЫЕ ТАРЕЛКИ в пикап для поездки в город. У двери Патриция хватает Дугласа.
— Я же богатая, да?
— Не настолько, чтобы пойти во власть, если ты об этом.
Она смеется слишком громко и замолкает слишком быстро.
— На данный момент сохранение природы в тупике. И теперь я вижу, что ничего не изменится. — Он смотрит на нее и ждет. А она думает: «Если бы весь наш вид мог вот так смотреть и ждать, как этот человек, мы бы еще могли спастись». — Я хочу открыть семенной фонд. Сейчас в мире вдвое меньше деревьев, чем когда мы с них слезли.
— Из-за нас?
— Один процент мирового леса — каждое десятилетие. Площадь больше Коннектикута — каждый год.
Он кивает, словно это удивило бы любого, кто не следит за ситуацией.
— Когда я уйду, вымрет уже до трети существующих видов.
Денниса удивляют ее слова. Она куда-то собирается?
— Десятки тысяч деревьев, о которых мы почти ничего не знаем. Виды, которые и классифицировать толком не начали. Это как сжигать библиотеку, художественный музей, аптеку и архив одновременно.
— Ты хочешь создать ковчег.
Она улыбается из-за слова, но пожимает плечами. Слово как слово.
— Я хочу создать ковчег.
— Где можно сохранить… — Его захватывает странность идеи. Хранилище для сотен миллионов лет работы. Положив руку на дверцу пикапа, он смотрит на верхушку кедра. — И что… что ты будешь с ними делать? Когда они?..
— Ден — я не знаю. Но семена могут пролежать тысячи лет.
Они встречаются вечером, на холме, выходящем на море. Отец и сын. Немало воды утекло. После этого часа вместе в новейшем окружении утечет еще больше.
Старый попрошайка подходит к синекожему богу и машет. Бог стоит неподвижно.
Синий бог сдвигается с места и запинается.
Бок о бок, неверными шажками, они идут вдоль утесов, о которые бьется океан. Уже давно, с тех пор, как отец уехал в клинику в далекой Миннесоте, такие прогулки вместе были невозможны. С самого раннего детства они так не гуляли, не беседовали друг с другом, когда слова торопились угнаться за их шагами.
Тут все такое большое, Нилай.
Есть еще. Намного больше.
И детальность! Как у тебя получилось?
Pita, это только начало, уж поверь.
Синий бог с трудом плетется к краю утеса.
Они стоят на вершине водопада, что обрушивается на побережье под ними. Вырезанные прибоем скалы торчат из песка, как сказочные замки. Бликуют литорали.
Потом отец расскажет матери мальчика. Как его похитили в младенческий мир, до появления людей. Его дезориентируют туманный воздух и косой тропический свет. Коричневатый цвет песка и лазурное море, окружающие их кольцом сухие горы. Он щурится на зелень, такую буйную. Он никогда не обращал на растения особого внимания. Никогда не было времени их изучить. А теперь и не будет.
Они идут по тропинке вдоль стволов, что раскрываются огромными грубыми зонтиками против солнца.
Словно палповые журналы сына так и собирают пыль в стопках под его детской кроватью.
Попрошайка улыбается и показывает.
