Ты только что оттуда, где в Надью летит пуля, и
еще куча других – в твоих друзей.
Знаю, потому что помню.
Я не только насмерть напуган, но еще и на последнем издыхании. Я устал. Больше всего мне сейчас хочется лечь и уснуть. Но я все еще вижу лица. Каждый раз, подумывая сдаться, я их вижу. Слышу громкий хлопок Спаркова пистолета и алый туман в воздухе вокруг Девонти.
– Ди? – спрашиваю я.
Голос дрожит.
– Его ты спасти не сможешь.
– Почему это… не смогу?
– Момент, когда его застрелили, уже прошел.
Не только для меня, но и для тебя тоже. Ты не
можешь изменить то, что уже прожил и увидел.
– Да ну, бред! Мы должны попытаться. Нельзя вот так взять и дать ему умереть.
– Мне жаль. Вряд ли можно жалеть сильнее,
поверь. Слушай… я просчитал все сотней разных
способов, и это изменить уже нельзя. – Я
стараюсь держать голос ровным; от его паники
все станет только хуже. – Жизнь, вселенная, Бог
– называй, как хочешь – не позволяют менять
прошлое. Таков единственный способ
предотвратить бойню и противоречия, причиной
которых мы бы стали, если б смогли. Я
пятнадцать лет притворялся, что не понимаю
этого; пытался отрицать очевидное, чтобы
только не смотреть правде в лицо.
По его сопению, по паузам в дыхании понятно: он
знает, что я прав. Видит то, к чему был слеп весь
этот день… и что только Верхний мир может
ему показать: Ди никогда не был ему врагом.
«Враг» – это этикетка, которую мы лепим на
того, чьего прошлого и будущего еще не видели;
чья история не была рассказана. Всякий человек
лучше, чем его самый
худший поступок.
Ди мог исправиться – потому что
со временем всем дается возможность искупления.
– Но ты можешь сделать что-нибудь с
настоящим, – говорю я ему. – На самом деле ты
должен, или все умрут. Ты, твои друзья, Надья…
Риа никогда не родится.
И никогда не научит меня тому, что надо знать,
чтобы попасть сюда. Все будет стерто, если ты
не вернешься в свое Сейчас и не починишь его.
Я запускаю пальцы в щебенку, тащу к лицу пригоршню праха. Ужасно хочется, чтобы он исчез, и еще больше – чтобы оказался неправ. Я знаю, что он пришел помочь. И знаю, что все сказанное им – правда. Даже если бы он ничего не сказал, я все равно бы знал. Нас, по идее, должны разделять пятнадцать лет, но здесь, сейчас, до него рукой подать.
Если я смогу все «починить», как он требует, у меня будет больше времени спросить, почему это все происходит, найти смысл… может быть, даже простить себя. Но в этом самом мгновении я могу только постараться сделать так, чтобы смерть Ди не привела к другим смертям.
– Что дальше? – спрашиваю я, стараясь не сблевать еще раз. – Что я должен сделать?
– Помнишь, в папиной тетрадке было написано:
то, что ты видишь в Верхнем мире, отражает
понятный для тебя язык?
– Ага.
– Выученная в школе математика и общее
ощущение того, как течет время – оно есть у
всех нас, – позволяют тебе видеть в этом месте
свою мировую линию. Они же помогли тебе
взаимодействовать с ней, когда ты впервые попал
сюда после той аварии.
– Мировую линию?
– Всё и вся оставляет след в четырехмерном
пространственно-временном континууме. Это и
есть мировая линия – след из мгновений. Физики
