Да, мы снова маршируем вперед, но о многом ли это свидетельствует? Страна раскрывается перед нами все шире и шире, и пути назад становятся длиннее и длиннее. Перед нами лежат еще более пяти тысяч километров не захваченного расстояния, и лишь тысяча километров — за нами. Даже если бы мы когда-нибудь завоевали бы все это, мы никогда не смогли бы это удержать. Для этого нас слишком мало. Мы никогда не могли бы справиться с этим без помощи самих людей из этой страны. Превратить врага в друга, сделать противника союзником, это искусный фокус, это премудрость, это тайна ведения войны в большом пространстве. Сотни тысяч их мы уже давно заперли в лагерях в нашем тылу, сотни тысяч, готовых сражаться рядом с нами и переманивать к нам их еще не перешедших на нашу сторону товарищей. Но им этого не позволяют. Не хотят русского, не хотят украинского оппозиционного правительства, не хотят прокричать на ту сторону слова, которые могли бы взорвать всю структуру Красной армии, всего Советского Союза, слова о предстоящем создании русской и украинской освободительной армий, слова о скором окончании их рабства, об ожидающемся разделе их земли и о будущем свободном самоуправлении. Их земляков — тех, кто на нашей стороне — не допускают к звуковещательным станциям. Они могли бы совершать чудеса, но им не дают. Мы остаемся немыми там, где с помощью слов могли бы сохранить так много жизней. Но, похоже, что те хотят продолжать и дальше в том же духе, как это было до сих пор.
— Кто эти «те»? — спросил теперь всадник на вороном коне.
— Не мы, — последовал ответ, — не армия, не генеральный штаб, не Люфтваффе, не военно-морской флот, не родина. Некоторые там мечтают о чудо-оружии, но на самом деле чудо-оружием могли бы стать только народы там и их солдаты на нашей стороне. Ничего другого не существует.
— Веление времени?
— Даже больше: исполнение более высокой миссии. Оправдание всех взаимно принесенных жертв и наше спасение.
— Спасение?
— Да, спасение. Подумайте: против них мы никогда не сможем действительно победить их страну, для этого она слишком велика, только с ними. Зато они, наоборот, вполне могли бы сделать это — чего мы не сможем здесь — с нашей в тридцать раз меньшей Германией. Если мы не сделаем быстро то, что от нас срочно требуется, то следующий ход за ними, они будут отныне диктовать нам закон действия. Их много. За ними беспредельное пространство, они более выносливы, хотя, пожалуй, настоящими победителями окажутся отнюдь не они, и даже не их хозяева в Кремле. Возможно, победителями будут другие. У тех тогда была бы только слава — слава, во всяком случае — за то, что они таскали каштаны из огня. Деньгам, а они и будут тогда настоящим победителем, никакая слава не нужна. Они хотят только власти, по возможности более незаметной и скрытой, действующей только на заднем плане, но при этом как раз последней решающей власти, власти, эксплуатирующей каждый народ и каждую квадратную милю этой земли.
Прежде всего для укрепления этой власти тоже ведется война против нас, в этот раз, как и в прошлый. Гинденбург якобы однажды сказал после той войны, что мистер Барух выиграл войну против него и Людендорфа. Он вовсе не сказал «маршал Фош» или «генерал Першинг». Они были в конечном счете только инструментами: он сказал именно «мистер Барух». Уже тогда мы мешали тем силам. Уже весной 1914 года тогдашний архиепископ Нью-Йорка, приехавший на созванный тогда в Лурде евхаристический конгресс, высказался, что «подготовленная теперь война является войной банков против династий, ведь международный капитал не может больше терпеть, что другие власти перечеркивают его планы».
Только в самом тесном кругу архиепископ мог сказать что-то в этом роде. Один из них случайно проболтался, якобы это был поляк. То, что он кому-то рассказал, попало, вышло, в конечном счете, из церковного круга, и стало известно людям, которые посчитали это высказывание достаточно интересным, чтобы записать его. Если даже архиепископ вовсе не произносил этого или произносил его немного иначе, это высказывание во всяком случае было хорошо, даже очень хорошо придумано. Вряд ли можно лучше и так же кратко отобразить определенную подоплеку прошедшей мировой войны.
— Под «династиями», — произнес ехавший на вороном коне, — архиепископ понимал, очевидно, только тогда еще мощные: Габсбургов, Гогенцоллернов, Романовых, носителей прежнего «Священного союза». Но деньги несвятые, уравнивающие, безбожные…
— А как же нет? — заметил прапорщик на пегой лошади. — Ведь уже для дьявола ужасом представляется все, что нельзя купить и продать.
