Всю ночь уже поседевший подполковник Хлебушкин будет думать о далекой полузабытой весновке, о странном совпадении, о какой-то неразгаданной силе тяготения человека и природы.
Он приедет в Побочный в апреле, в пору весновки, и с трудом узнает знакомые места. В лес будет вести хорошая асфальтированная дорога. Через Лух рядом с прежним деревянным мостом он увидит прямой и ровный мост из железобетона...
Потом долго будет стоять возле барака, сидеть на темных полугнилых ступеньках его и глядеть на свою сосну и поляну, не решаясь идти туда сразу. Сосна почти не изменится, но поляны уже не будет, а будет на ее месте ровный дружный лес.
По всей Шилекше будут по-прежнему лежать штабеля леса, но никакого сплава здесь уже не будет...
Пеледова он уже не застанет в живых и вспомнит, что писал ему за все время только два раза. На первое письмо ответ был, а на второе нет.
Побочный же мало изменится. Настасья, совсем постаревшая, так и не узнает его. Степана, ее мужа, не будет в живых, он утонет на весновке, на Лухе, где утонул и первый ее муж.
И вспомнит Михаил слово, трижды повторенное Пеледовым — «учиться» — и подумает, что, значит, время великому человеку из этих лесов еще не настало. Оба они с Пеледовым учились, но оказалось, ради того, чтобы сохранить жизнь третьему, кто воспримет это слово и понесет его по жизни дальше как эстафету. Потому что не будет еще единого понимания в мире, и мир этот надо будет спасать. Пока силой ума и оружия: другие средства все еще будут малодейственны.
Это назначение явится Хлебушкину как светлый подарок судьбы за долгие годы службы в далекой стороне.
Неспешно, идя берегом Шилекши, он найдет и ту елку, где было гнездо Одноглазой. Он не сразу узнает эту елку: так она вырастет, тяжелые лапы будут свисать до земли. Но утиного гнезда тут не будет. Он разочарованно пойдет дальше, вниз по течению, и вздрогнет, когда взлетит из-под другой, еще совсем молодой елки утка. И он найдет гнездо, и скорее уберется тихо, как бывало, понимая, что это, конечно, не та утка, не Одноглазая, а ее внучка или правнучка, кто их там разберет...
На поляне уже не увидит он тока, но тетерева каждое утро будут бормотать где-то в стороне. Хлебушкин пойдет на голоса токовиков и наткнется в старой, заросшей вырубке на крест. Он вздрогнет от неожиданности, долго не решаясь подойти, а когда подойдет, то увидит на поперечине креста вырезанные буквы: «Хлебушкин А. А.». Это место окажется как раз тем, где убило его отца, и, видимо, Княжев, а всего скорее Пеледов, поставил этот крест, потому как столбик креста будет вырублен из можжевелины. Из той самой, под которой когда-то вылупилась из яйца Одноглазая. Однако об этом он так никогда и не узнает. Но успокоенной душой почувствует, что три точки его жизни наконец-то счастливо совпадают.
Но до всего этого должны будут пройти годы. И многие годы, точное число которых никто на Земле не знал, даже старая сосна…
А пока стояла над лесами осень и шли Унжей последние плоты. На одном из катеров, сопровождавших плот, в тумбочке у моториста Хлебушкина рядом с новым аттестатом лежала повестка на отправку в армию. Мишка дорабатывал на реке последние дни, и впереди у него была целая жизнь, о которой он ничего не знал, не ведал.
И хорошо, что не знал и не ведал.
Полвека набирала силу сплавная контора на реке Унже. На привольных берегах ее по диким замшелым суборям отстроились прочные поселки. Раздольно и широко жили в них сплавщики — более сотни катеров, кранов, лебедок день и ночь пыхтели на сплавных рейдах, день и ночь тянулись с формировочных сеток плоты. С давних времен несчетно вырубался по Унже лес, в плотах, соймах и баржах сплавляли его в далекие безлесные низы Волги. Поэтому в последние годы все чаще стали поговаривать, что приходит-де унженскому лесу конец.
И уж потянулся кое-кто, опережая события, в другие, нетронутые леса, к дальним необжитым рекам — на Север, в Сибирь, на Сахалин... С неведомых загадочных мест писали длинные письма, хвалились, зазывали...
Однако жизнь на унженских берегах текла пока прежним руслом: слухам если и верили, то не все. Уже подкрадывалась полегоньку новая весна, а в затоне сплавной конторы, значит, — и новая навигация.
И были в затоне свои заботы и беды. Минувшей осенью умер старик Панкратыч — удивил всех, осиротил затон. До него много было начальников у транспортного участка, не держались они по разным причинам: тяжела должность, не нравилось жить в глуши лесной, других просто изводил, выживал из затона своенравный плавсоставный люд.
Старик Панкратыч был из местных, из унжаков, бывалый капитан катера, он знал всю округу, всю Унжу от истоков до широкого, как море, устья. Да и Волгу знал... Крепкий, кряжистый, в своем вечном зеленоватом плаще из брезента, он не любил кабинета, бумажки подписывал на ходу, с утра мотался на берегу возле караванки или летел куда-нибудь на своей легкой моторной лодочке.
