Вот и теперь, хоть и конец всему, но что скажет этот молодой, лысый, как обернет все дело. Будь прежний начальник, Яков Панкратыч, — Стрежнев знал бы точно, что поругается тот для порядка, а пошлет все же на «пятерку» — родной стрежневский катер. Катер еще новый, всего шесть навигаций, как с завода, и все шесть — у Стрежнева.
— Ну что ж... погуляли бы еще, — начальник кинул ручку на стол.
И у Стрежнева кольнуло внутри: «Отдал «пятерку»! Он удивился своей боли, но сдержался, решил пока молчать. «Будь что будет».
Начальник отодвинулся в кресле, теперь по-настоящему оглядел пришедших, продолжал:
— К шапочному разбору еще не поздно...
Он повременил, не скажут ли чего капитан с механиком, и, видя, что они готовы слушать его до конца, откашлялся и заговорил уже полуприказным тоном:
— Так вот, Николай Николаевич, поедете в Сосновку, будете ремонтировать «девятку». Катер вытащен у дороги на берег. Чего, как — дело ваше. Чтоб к ледоходу был на плаву. Там и будете пока, на перевозе. Как отремонтируете, так и поплаваете. Тем более, вам обоим немного осталось: одному — на пенсию, а ты, Семен, вроде рассчитываться хотел. А?..
— Думал, — буркнул Семен...
— Ну вот, сделаете — отпущу, а будешь лодыря гоять... — и он поглядел на Семена. — Не обижайся. Учить вас нечему, не маленькие.
— Спасибо, Василий Иванович, — сказал Стрежнев и полез за сигаретами. — В самую дыру посылаешь! Тридцать навигаций зазря отплавал, да?!
И он назло прикурил прямо в кабинете.
— Ну, ловили бы окуней дольше. Вас что, ждать будем? И так с ремонтом зашились, все сроки летят. Весну ворожат раннюю. Все! Идите. В мастерской забирайте инструмент, какой нужен, винт, аккумуляторы, потом получите деньги в бухгалтерии... После обеда пойдет в Сосновку машина, чтобы на нее успеть! Собирайтесь. Вот копия приказа.
И он подвинул на край стола листок.
— И сразу же начинайте работать. Дел там по горло. Ремонтную ведомость привезет линейный механик. Он к вам приедет попозднее. Да не рычите на него. Он молодой, у нас только первый год работает...
— Василий Иваныч... — хотел спросить о двигателе Семен.
— Все! — Чижов резко катнул по столу ручку, отвалился в кресло и, стал сверху расстегивать пуговицы кителя. — Говори не говори — катеров больше нет, все распределены. Могу только шкиперами на баржи. — Тут он прищурился, повысил голос: — Хотите?
Но Стрежнев уже встал, молча направился к двери: ко всему был готов, но такого не ожидал. Семен поспешил за ним.
Ровно тридцать навигаций проработал Стрежнев в сплавной конторе. Многие, с кем когда-то начинал плавать, теперь были на пенсии или, как и он, собирались уйти, а иных, как Панкратыча, не было уже и вовсе. И катеров и людей разных столько промелькнуло за жизнь — одних начальников в затоне сменилось не меньше десятка — и не упомнить всего. Особенно тяжело было смириться со смертью Панкратыча. Будто обманул он его, не дал доработать последней навигации. Панкратыч любил и уважал Стрежнева как самого опытного капитана, и Стрежнев знал это.
Сразу же после смерти Панкратыча вызвали Стрежнева в кадры, сказали: «Осталось два месяца, собирайся на пенсию». Стрежнев даже растерялся...
Отпуск насчитали ему более трех месяцев — гуляй недогулянное за всю жизнь! На все хватило: и рыбу ловить, и плотничать, а под конец и в гости съездить.
Сходился с новым начальником Стрежнев трудно, а по правде, говоря, и не хотел: слишком свежа была память о Панкратыче. Они даже жили по соседству — крыльцо в крыльцо. Так сжились, что уж не различали ни производственных, ни житейских дел. Не сразу, конечно, с годами все утрясалось, находило свое место и наконец утряслось так, что теперь только бы и жить, и на́ тебе: умер! А тут и самому — уходи с флота!
И было у Стрежнева тайное возмущение, будто молодой этот явился виной всему, встревожил тихую устоявшуюся жизнь.
Чижов тоже знал, что Стрежнев один из лучших капитанов, от которого многому можно научиться и самому. Знал и о его былой дружбе с Панкратычем, про себя хотел бы тоже такой дружбы, тем более что и жил в квартире прежнего начальника. Но со знакомством не навязывался, выжидал и, как казалось Стрежневу, «стриг его под одну гребенку» вместе со всеми. И это обижало еще больше.
К Сосновке подъезжали на исходе дня.
Машина бежала к пологому берегу заснеженной Унжи. Веером расстилались по гладкому полю реки тощие метельные хвосты. Поземку тянуло туда, где стоял возле дороги катер. Стрежнев против воли поднялся в кузове и глядел на приближающуюся «свою» посудину.
Господи, каким одиноким казался катер на пустынном заснеженном берегу! Он избочился, привалившись к сугробу, рея на мачте покосилась, с нее свисали концы антенны, окна рубки залепило снегом, борта поржавели...
Каким-то особым чутьем Стрежнев почувствовал, что все это добром не кончится. Он опять вспомнил весь разговор с начальником, опять глянул на заснеженный катер, и тоска в нем исподволь начала расти, шириться.
Поднатужась, машина выползла со льда на берег и стала возле катера.
