Все, что привезли, они затащили в катер, замкнули. Потом поднесли поближе к корме винт, бросили его в снег и, отряхиваясь, пошли за реку в село, где возле церкви была чайная.
В чайной почти никого не было. Они взяли к ужину бутылку водки и по кружке пива. Сели возле окна и сверху долго глядели на просторное белое заречье.
Один-одинешенек среди снежной равнины, как ворона в поле, чернел их катер. Тенью обозначался занесенный на гривах кустарник, а в густую шубу бора четко, кусочком сахара, втискивалось побеленное двухэтажное здание — главная сплавная контора.
Стрежнев из тепла и уюта оглядывал мир, потягивал пивцо... «Хорошо бы еще ни о чем не думать... — Старался он отвлечь себя размышлением о пенсии, о том, что ждет его вот такая жизнь — без суеты, в тепле. — Рублей восемьдесят будут давать, — подсчитывал он, — картошка, грибы — все свое. Хватит. И не надо больше трепать нервы, кланяться кому-то, ездить...» И он снова взглядывал в окно и почему-то сразу же видел квадратный белый домик конторы, и становилось ему не по себе. Он поглядел на Семена, стараясь угадать, о чем думает тот.
Семен оторвался от окна, вздохнул:
— Завтра звонить будет.
И он кивнул за реку на домик. Стрежнев понял, да и сам знал, что начальник не сегодня завтра обязательно будет звонить в главную контору, спрашивать, как приступили к ремонту «девятки». И он удивился, о почему это его волнует, но ничего не ответил Семену, а встал и принес от прилавка еще одну бутылку, чтобы ни о чем больше не думать — все, все забыть!..
Скоро не стало видно ни катера, ни домика — сумерки сгущались. В робком свете чайной не очень отчетливо различали они уж и друг друга. Но зато на душе у обоих будто порассвело.
В чайной прибавилось народу, и им казалось, что за всеми столами шумят, пьют, курят, спорят о чем-то пустом, не дают им поговорить о важном.
Думалось, выпили мало, и Семен сходил еще за пивом. И тут уж оба враз закурили и больше ни на кого не глядели, никого не слушали.
— Тридцать навигаций, Семк!.. — с искренними слезами в голосе рычал Стрежнев и бухал по столу тяжелым кулаком. — А он, гад!.. «Пятерку» угробил! Рулевое, отопление... все переделали, устроили, и отдал... Э-эх, все рушится!
— Нет, ты скажи, я — так?.. — не слушал его Семен. — Я штаны на движок когда вешал? Как Трепло?
И Откуда-то появилась женщина в белом переднике. Стрежнев, уже совсем не помня себя, ухватился за этот передник, потянул на свободный стул:
— Садись! Сейчас пить начнем...
Официантка стукнула его по руке:
— Налопались! Выходите... Ну?! Закрываем…
Они были удивлены и обижены, что снова каким-то образом очутились на улице, в темноте.
Долго ходили вокруг чайной, придерживаясь за бревенчатые стены, ругали начальника, искали дверь, но почему-то она оказывалась с другой стороны и была закрыта.
Семен задумался, глядя на окна, и тут понял:
— Света-то нет, чего стучишь...
И они двинулись под гору. Бежалось легко — только успевай... По очереди падали, смеялись друг над другом, и Стрежнев все думал о Семене: «Вот нарезался!»
Потом уж в сплошной темени побрели рекой. Потеряли дорогу, искали, искали — плюнули и пошли напрямик, на огоньки.
Брели долго, а поселка все не было. Но вот впереди что-то зачернело. Большое, непонятное.
— Николай, подожди-ко. Кто это? — испугался Семен, потянул за рукав Стрежнева.
— Не шевелится, может, баня?.. Поселок должон быть.
Они осторожно приблизились и вместо бани увидели судно.
— Катер какой-то... Откуда? — удивился Семен.
Приглядываясь, обошли кругом, оба ничего не понимали. Враз запнулись за что-то, упали друг на друга.
— Так это наш, Семка! И винт вот, «девятый»...
— Давай в нем заночуем!
— Валяй!.. Мне этот гроб вовек не нужен. Пошли, чай, вот дорога рядом. Теперь не собьемся, а то в логах потонешь.
Выбрались на твердую дорогу, отряхнулись.
— Стой, стой... Дожидайся, — сказал Стрежнев катеру.
— Пусть тебя Трепло лечит, на нас не надейся! — подхватил и Семен. — Вот снег посойдет — в Тюмень двину. Там сплав молодой, специалистов нет, рыбы много... Катера новенькие — любой бери, и платят не как здесь...
И вдруг запел:
Стрежнев даже остановился: за шесть лет ни разу не слыхал, чтобы Семен — и запел.
Стрежнев проснулся от жары и жажды. Он увидел над собой потолок из крашеных белых реек, потом белые стены — тоже из реек. И тихо. Подумал: «В больнице... Плохо дело. Чем же болею? Тяжко. И палата чудная — навроде каюты».
Повернул голову — увидел Семена. Нераздетый, тот лежал на кровати. «А я почему на полу, кровать рядом, и ножка вот... Да что там под боком-то мешает? А-а... шапка... Так что же мы с ним наделали? Почему так погано?..»
Нет, не мог уже вспомнить Стрежнев, как вчера, в глухую полночь, пришли они на огоньки брандвахты, оба в снегу, и стали стучать в каждую каюту подряд. Искали начальника, Гришку Трепло, официантку из чайной. Грозились оба завтра же уехать в Тюмень...
