«Воздух был недвижим. Деревья молчали. Безмолвствовали и яблони, и клен, и слива. Но шелест продолжался… Словно большие бесцветные и прозрачные крылья взмахивали там, в вышине, или шелестели облака… Сомкнувшиеся кроны образовали надо мной полукруглый потолок. Во всем этом сыром синем тоннеле не дрогнул ни один лист, но все-таки шелест шел за мной по пятам не отставая…»
Тайна открывается просто — шумит явор.
«…мы вышли на круглую лужайку. В центре ее стояло высокое зеркальное дерево… Два больших тополя, не достигавшие ему до плеча, караулили его… Каждый лист на этом дереве дрожал и шелестел, выказывая то блестящую наружную поверхность, то пушистый испод. Иногда они переворачивались одновременно, и тогда дерево сразу меняло цвет… Листья на нем начинались там, где кончались верхушки тополей…»
Это дерево, которое шумит всегда, даже в безветренную погоду, потому что черенки его листьев вдвое длиннее, чем у осины, становится поводом для странной игры. Старшие мальчики уверяют своих маленьких сестер и братишек, что явор — бог, который требует приношений: то разноцветных стекляшек, то медную проволоку, то пуговиц с орлами.
«Мы разработали мифологию. Сидя вместе с верующими в яме, обсаженной сиренью, мы рассказывали им тут же составленные легенды… Во имя древа великого и всемогущего мы совершали подвиги и творили чудеса. Мы обращали в бегство полчища, сонмы, легионы. Нашими помощниками были собаки… Мы ездили на них верхом. Они выходили только по ночам. Днем они жили в невидимой пещере. Они прибегали по свисту. Их косматая шерсть моталась… широкие лапы их шагали бесшумно…
Дети слушали, подталкивая друг друга локтями и ожесточенно сопя. Они так широко открывали рты, точно слушали именно ртом и глазами… В собак, сочиненных мною, я верил».
Но вот наступает трагическая минута, когда маленький выдумщик обращается с горячей молитвой к «богу». Очередная попытка перерезать немецкий телефонный провод не удается. Герой рассказа остается «на стрёме», но, как всегда, погружается в размышления.
«Дерево стояло надо мной, осеняя меня своей кроной, простирая надо мной свои ветви… Мне была обещана безопасность. На земле и на небе не было ничего, что могло бы угрожать мне, раз мой бог, мой явор, был со мной».
Задумавшийся часовой не замечает приближения немцев — и ни молитвы, ни клятвы, ни проклятья, обращенные к явору, не помогают.
«Чудо! Я требую чуда! — взывал я к дереву, веря и не веря. — Я прошу тебя! Ты не смеешь молчать!»
Но бог обманывает, чудо не совершается, друг Илюша застрелен. Виденья растаяли, мальчик остается наедине с равнодушно трепещущим богом. И он решает отомстить за погибшего товарища:
«Я вспомнил, что достаточно срезать кружок коры, чтобы убить дерево. Я наставил нож острием и обошел вокруг явора. Мне удалось срезать полоску в два пальца шириной. Дерево было обречено».
Так в глубине нашего воображаемого холста появляется детство. Это важно, потому что характер главного героя, проходящего через все написанное Виктором Дмитриевым, сложился очень рано.
