Но вот приходит время, когда накопившийся опыт этих поисков начинает требовать нового применения. Вдруг оказывается, что писатель способен открыть те стороны собственной жизни, которые до сих пор казались слишком обыкновенными для того, чтобы на них упал свет художественного сознания. Многие из нас, переступив определенный возраст, невольно начинают спрашивать себя: что делать с письмами друзей, с сотнями читательских писем, с фронтовыми блокнотами, с записными книжками мирных лет? Все это может остаться в немоте, в безвестности, в неопределенном ожидании того счастливого случая, когда кто-нибудь обнаружит их и приобщит к истории нашего искусства.
Но может произойти и другое: дух памяти ворвется в помертвевший архив и превратит опыт изучения характера героев в опыт самопознания.
Именно это, мне кажется, произошло, когда Л. Рахманов принялся за работу над автобиографической повестью «Люди — народ интересный». Она делится на две части: «Взрослые моего детства» и «Просто взрослые».
О детстве написаны сотни книг, и среди них такие шедевры, как «Детство» Л. Толстого или «Детские годы Багрова-внука» С. Аксакова.
Детской зоркостью проникнута и книга Рахманова, но ему в новом освещении удалось передать то трогательное чувство новизны, которое дети испытывают по отношению к взрослым. За каждой строкой его книги видны детские глаза, широко раскрытые от изумления. Так написаны мелочи обыденной жизни — они не запомнились бы, если бы на них не упал — впервые — наблюдательный взгляд ребенка. Так — снизу вверх, медленно поднимающимися глазами он видит отца, мать, соседей. Острота этого взгляда так сильна, что все они встают перед читателем как живые. Это относится не только к людям — к укладу, семейному и городскому, к подробностям историческим, потому что речь идет о двадцатых годах. Взрослые вызывают непреодолимый интерес подрастающего мальчика. Прием избран удачно: он позволяет отвести в сторону жизнь сверстников, а между тем именно они занимают важное место в книгах о детстве. Более того, он позволяет догадываться о пропасти между миром детей и взрослых, о непонимании взрослыми самого хода детского сознания. А это, в свою очередь, ведет к очень серьезным размышлениям, которыми заполнены страницы наших нынешних газет и журналов.
Книга начинается неожиданно: все запомнившееся, некогда поразившее воображение, говорит, превращается в пепел. В мае 1926 года, когда Рахманову было восемнадцать лет, Котельнич, маленький деревянный город, сгорел почти до основания. Мастером описания пожаров я всегда считал Горького — с этим трудно не согласиться. Рахманов не менее точно и живо рассказал о трагическом пожаре, уничтожившем родной городок.
Однако безвозвратна ли его гибель? Со второй главы «Старый дом и его хозяйка» начинается медленное, терпеливое, неуклонное восстановление, и происходит оно с помощью слова. Прибавлю: с помощью одного из самых могучих орудий — русского слова. В «старом доме» семья Рахмановых жила до пожара, и вот он встает перед нами из руин со всей своей неторопливой жизнью, с чистым, густо заросшим двором, с деревянными мостками-тротуарами, с амбаром, погребом, курятником и, наконец, с ожившим «Семейным альбомом» — так называется третья глава. Главная черта и дома, и двора, и героев альбома — чистота, в первом случае — практическая, вещественная, во втором — душевная. Детство писателя прошло среди людей, ценивших искренность, честность и правду. Тут-то и нашелся простор для опытной руки писателя — среди портретов-характеров, написанных сильно, потому что просто.
Кстати, здесь открывается и еще одна важная сторона книги Л. Рахманова. Она написана без тени украшательства, без неприятной, почти физиологической точности, заставляющей слово служить изображению, а не смыслу, без щегольства и звона бубенцов под дугой. Она написана с той естественностью разговорной интонации, которой со времен Пушкина славилась русская проза.
Вторая часть книги «Просто взрослые» отличается от первой — пожалуй, ее можно назвать менее своеобразной. Однако и она заслуживает серьезного, пристального внимания. Первая глава называется «Стрела провеса». В 1925 году семнадцатилетний Л. Рахманов, работая учеником по монтажу высоковольтной линии электропередачу проверял «стрелу провеса» — естественный прогиб провода, висящего между мачтами. Признаюсь, давно не читал я «производственного очерка», написанного с такой ясностью, скромностью и одновременно с восхищением. Все как на ладони! И самый смысл работы, и люди бригады, и азарт нешуточной задачи — подъем и натяжение кабеля над Невой. Естественный прогиб в этом случае неизбежен. «Но если применить его к людям с их людской прямотой, темпераментом, чувством долга и чести, можно смело сказать, что наша бригада испытание на прогиб выдержала с минимальнейшим отклонением».
