Путь круто шел вниз. Поезд потряхивало на спуске, за окном мелькали зеленые огни семафоров, металлически цокали мостики. В вагоне скрипели переборки, сухо щелкали дверцы купе, затихали голоса. И вдруг - что за наваждение! - заговорили все враз, запели колеса:
- Ян-ки, до-мой! Ян-ки, до-лой!..
Хомер не вытерпел: выругал французские вагоны, французские порядки, гадко выругал. А вагоны, нисколечко не смутясь, твердили свое:
- Ян-ки, до-мой! Ян-ки, до-лой!..
На глухой, безлюдной платформе, где поезд стоял всего минутку, Хомер выскочил освежить горящую голову. Молнии резали черное небо. Соседний вагон стоял с опущенными шторами. Ни единого огонька не было в его окнах. Хомер прошел мимо. даже потрогал металлические ручки дверец. Любопытство его томило: проводник проговорился, что в вагоне едет бывший сановник - Пьер Фонтенак.
Как выглядят бывшие сановники? Как себя чувствуют бывшие сановники? Хомер злорадно заглянул в одно из окон: наверное, тому типу не веселее, чем ему. Может быть; даже значительно хуже...
Правда, от этой мысли Хомеру ничуть не сделалось легче. Все такой же угнетенный, он вернулся к себе в вагон. В картишки, что ли, переброситься?Может, немного отвлечет... Он заглянул в купе, где Фэйни и Лори все еще любезничали с Алисой. Нет, этих сейчас не соблазнить картами. Но есть еще один игрок, рядом...
Хомер нерешительно дотронулся до руки Роя, Тот нехотя приоткрыл глаза.
- Что надо? - грубо спросил он.
- Может, сыграем в покер, Мэйсон? - предложил Хомер. Голос его звучал жалобно, заискивающе. - Или в бридж?..
- Идите вы, сэр, знаете куда... - И Рой громко, со всей определенностью сказал, куда именно должен идти его почтенный воспитатель.
* * *
Тишина, тишина... В доме грачей темно. Спит намаявшееся, наплакавшееся, измученное то горестными, то радостными волнениями Гнездо. Спят наши друзья: Витамин, и беленькая Сюзанна, и Ксавье, и неугомонный Жорж Челнок. В спальне малышей рядом с Лисси, вполглаза, как всегда, спит счастливая Засуха: она дождалась-таки Марселины. В бывшей "резиденции" американцев крепко спит семейство Кюньо - Жером, румяная Франсуаза и маленькая Полина, замучившая родителей вопросами: куда они уходили и почему так долго не было папы?
Только Этьенна нет в "резиденции". Вместе с Корасоном и Тореадором Этьенн стоит в пикете. Через два часа их сменят друзья с завода. Кто знает, что еще может прийти в голову полиции? На всякий случай у Гнезда решено поставить караул. Со двора, который то и дело освещается зарницами, изредка доносятся приглушенные голоса; пикетчик Рамо разговаривает с пикетчиком Корасоном.
А пикетчик Этьенн на минуту отлучился. "Только на одну минутку", - сказал он товарищам. Он подымается по лестнице в дом и на цыпочках идет по коридору.
Молнии прочерчивают небо за окнами. Вой Мутона, потом страшный треск. Виноградари бросают ракеты в горах, чтобы отвратить град или обратить тучи, грозящие градом, в воду. В наступившей мгновенной тишине доносится звон колокола - далекий, беспокойный, как голос путника, зовущего на помощь: это деревенские церкви тоже стараются умилостивить небо.
На подоконнике, у комнаты Матери, чуть виднеется темная фигура. В любимой позе - коленки к подбородку - сидит Клэр.
- Все еще не спишь? - спрашивает Этьенн.
Клэр качает головой, и темные пряди вдоль ее щек тоже покачиваются. Этьенн пододвигается к ней, нагибается. Ему во что бы то ни стало нужно заглянуть в лицо Клэр. Но молнии угасли. Вместо них раскатывается по горам орудийным выстрелом гром.
- Ты что? Ты не думай про это. Не надо.
- Да я не только про это. Я... про все... - с запинкой отвечает Клэр.
Этьенн некоторое время стоит молча. Чуть слышно в темноте их общее дыхание.
- Ты бы все-таки легла, - говорит он наконец. - У тебя так голова заболит.
Клэр шевелится на подоконнике.
- Я скоро лягу. Ты... иди. Ты не беспокойся. Это пройдет...
Этьенн вздыхает и все так же, на цыпочках, уходит вниз, к товарищам.
А Клэр прислоняется горячим затылком к стеклу. У нее и вправду болит голова. Очень болит. Она закрывает глаза. Как мучает ее этот крик, истошный, звенящий крик Жюжю: "Клэр! Берегись, Клэр!" Опять и опять повторяется крик, и Клэр чувствует, как опадает, слабеет прижавшееся к ней тело мальчика, и видит смертную бледность на круглом мальчишеском лице и потухающие, леденеющие зрачки. А рядом, близко - пергаментное, величавое лицо Фламара с сомкнутыми губами, над которыми стрелками белеют усы. Кровь на асфальте. Много крови. Точно пролили красные чернила...
И снова в памяти гробы, плывущие, как пурпурные ладьи, по темному человеческому потоку. Глухой рокот "Интернационала". Маленький гробик Жюжю и большой - Фламара. Цветы, цветы, цветы... Кюньо и слепой Сенье, которые говорят что-то у открытых могил. И руки, тысячи рук, поднятых, как в клятве...
