- Ага, вот оно что! - Зубы Тореадора блестят. Видимо, он с трудом сдерживает улыбку. - Хорошо, так я им и скажу. Между прочим, мальчики, наверное, тоже захотят, чтобы Клэр им рассказала. Они ведь давно ее уговаривают.
- Только на этот раз мы убедительно попросим Клэр рассказывать не ночью, а днем, - говорит Мать. - Клэр будет виновата: завтрашняя работа и занятия пойдут у нас кое-как: все будут сонные.
- Нет, нет, что вы, Мама? Мы вам обещаем, Мама! - со всех кроватей поднимаются взъерошенные головы.
- Хорошо, мы это увидим завтра. - Мать уже собирается уйти. - Клэр, сейчас же спать!
Вдруг из угла, где помещается кровать Витамин, раздается жалобный голос:
- Мама, милая, дорогая! Но Клэр ведь нам не досказала.
- Что такое? - Мать останавливается в дверях.
- Она нам не досказала, что случилось в тот раз с полковником и доктором Сенье. Мы ведь не знаем, чем кончилось. Я теперь ни за что не смогу уснуть, пока не узнаю... - Витамин жалобно сопит.
- Ага, вот оно что! - Мать медлит раздумывая. - Клэр, у тебя еще надолго?
- Нет, Мама, я уже почти кончила, - отзывается удивленная Клэр.
- Тогда доскажи им, а то они и правда не заснут, - говорит Мать, спокойная и справедливая, как всегда. И потом, что значат несколько часов сна перед тем богатством, которое получит детская душа, узнав историю героя!
Хрупкий силуэт исчезает в коридоре, словно растворяется в желтом луче.
- Клэр? - вопросительно тянет Витамин. Она смелеет, потому что получила официальное разрешение. - Клэр, так что же было дальше?
- Дальше? - Клэр отворачивается, говорит неохотно: - Ты же знаешь: какой-то предатель, которого до сих пор не могут разыскать, выдал отца гестапо, и его расстреляли.
- Нет, нет, Корсиканка, я не про это... Я про то, что случилось с полковником и доктором после того, как они убежали из Роменвилля, - звенит голос Витамин.
- Отец и Сенье укрылись у одного товарища в Обервилле. У этого человека оба они были в безопасности. И там, в этом доме, отец начал готовиться к новой борьбе. Он знал, что ему снова понадобятся все его силы, все знания. Он мечтал увидеть Францию свободной. Все наши близкие были казнены. Моего дедушку расстреляли вместе с девяносто тремя другими патриотами. Дядю и маму тоже казнили.
У моего отца оставалась на свете только трехлетняя дочь, - Клэр говорит очень медленно. - Тогда эта девочка еще не могла бороться с врагами: она была мала. Но теперь... теперь она может...
В окно уже чуть брезжит серый рассвет. Свежеет и пахнет горным снежком воздух. И большая тишина наступает в Гнезде.
Язык подпирал щеку изнутри. Щека, круглая, разгоревшаяся, совсем еще детская, выпятилась, перекосилась на сторону, казалось, у Жюжю огромный флюс. Но в это мгновение Жюжю вовсе не думал о том, красиво или некрасиво он выглядит. Да разве вы и сами, читатель, не замечали, как помогает язык в момент писания? Попробуйте войти, например, в класс, когда класс пишет сочинение. Да вы наверняка увидите с десяток высунутых от усердия языков, а еще десяток, наверное, подпирают щеки изнутри, как у Жюжю. А ведь Жюжю писал не просто классное сочинение! Он писал в "Книгу жизни"!
Это была красная толстая тетрадь, хранившаяся в одном из ящиков буфета в столовой. Как раз за этим буфетом, сделанным руками самих грачей, был удобный уголок со столиком, на котором обычно и раскладывалась "Книга жизни". Кто назвал так обыкновенную общую тетрадь, никто не знал, но грачам нравилось это торжественное, полное значения наименование. Вернее было бы, пожалуй, назвать тетрадь "Историей Гнезда": в записях, сделанных грачами, проходила вся жизнь дома. Известно было, что тетрадь заведена с первых дней существования Гнезда, что все в ней написано самими грачами и что с первой записи прошло много лет.
Но что делало "Книгу жизни" особенно значительной и дорогой для каждого обитателя Гнезда - это переходивший от одного к другому рассказ о том, как в годы оккупации приходилось прятать эту красную тетрадку, как менялись тайники, в которых она хранилась. Ведь в ней было столько огненных слов о ненависти к врагам, о страстном желании свободы!
Если бы фашисты нашли эти записи - конец Гнезду, конец Марселине и Рамо, конец всем мальчикам и девочкам - грачам.
Но Гнездо сумело сберечь "Книгу жизни".
Марселина и Рамо тоже любили тетрадь и порой перелистывали ее вместе с детьми. Как много напоминали им эти записи! Вероятно, для этих двух людей, посвятивших свою жизнь детям, она и вправду была "Книгой жизни".
Никто и никогда не учил грачей относиться с уважением к красной тетради. Никто и никогда не твердил им назидательно, что, приступая к записи, надо вымыть руки, продумать то, что хочешь написать. Нет, им этого не говорили! Но они сами каким-то глубоким инстинктом понимали, как дорога, как значительна тетрадь, сколько вложено в нее настоящих чувств и мыслей. И когда появлялся в Гнезде новичок, кто-нибудь из старших грачей непременно вел его в столовую, вынимал из заветного ящика красную тетрадь и говорил:
- Прочитай, что здесь написано. Ты тогда все узнаешь. Это "Книга жизни".
