На банкете Ника, не получив никаких распоряжений от начальницы (та попросту о ней забыла), маячила в сторонке, у самой стены, делая вид, что изучает грамоты под стеклами. Ей было неуютно среди всеобщего оживления. В юбочке и свитере, надетых за последний месяц вот уже второй раз, но не идущих ни в какое сравнение с туалетами актрис, она ежилась при мысли, что кто-нибудь подойдет к ней, желая затеять разговор. Совершенно беспочвенное опасение: на нее не обращали внимания. Все оно было сконцентрировано на двух представительных мужчинах средних лет, с которыми непринужденно общались Стародумов, Липатова, Кирилл, Римма и еще несколько актеров из тех, кому довелось сегодня играть, сначала на сцене, а затем и в жизни. У Бориса Стародумова сгустились повадки барина и гедониста, он громко и сочно, хорошо поставленным голосом превозносил успехи театра, красочно живописал истории с гастролей и из своего прошлого. Ника припоминала, что лет пятнадцать назад ему и правда выпала удача сыграть в довольно заметных фильмах, которые она видела еще у себя на родине, по телевизору. Сегодня вечером Стародумов являл собой Знаменитость, на нем обозначилось теплое свечение славы, и никому не приходило в голову, что после тех знаковых ролей Стародумов на четыре года как в воду канул, пока не возник в труппе крохотного театра «На бульваре» и не женился на Ларисе Липатовой. Сведений о том, чем занимался актер в тот перерыв и что стало причиной такой стремительной перемены статуса по возвращении в профессию, у Ники не было. Ясно было одно: за четыре года о нем все позабыли и сниматься в кино его больше не позвали.
Леля Сафина почти не вслушивалась в главный разговор. Стоя у стола, она уплетала крохотные канапе на разноцветных пластиковых зубочистках. Мила Кифаренко меланхолично жевала повядший стебель сельдерея, из стыдливости прикрыв салфеткой принесенный из дома лоточек.
– Мила, детка, ешь, пока дают, – посоветовал подошедший Даня. – Скоро мы станем крепостными. Если повезет. Нас посадят на хлеб… Хлеб и зрелища…
– Тем более что зрелища мы производим сами, – отозвалась Леля и прихватила зубами лоснящуюся маслину. С блаженством сжевала ее и покосилась на Милу. – Мил, пожертвуешь?
Мила с готовностью протянула ей свой сельдерей. Даня скривился, похлопал Лелю по плечу – в жесте была опаска, скрытая под слоем наигранного панибратства, так, хорохорясь, протягивают руку к дикому животному:
– Ты не приболела? Ты же ненавидишь сельдерей.
– Я ненавижу, когда кто-то лучше меня знает, что я ненавижу, – мирно отозвалась Сафина.
Присутствия Ники на фуршете не требовалось, но и уходить ей не хотелось. Пока все были увлечены спонсорами и перспективами, которые еще могли ускользнуть, обнажая оползающий обрыв, она пользовалась случаем, чтобы вдоволь насмотреться на Кирилла. Издалека это было безопасно – и волнительно. В нем, в его расслабленности, непривычно мягких, будто бы усталых жестах, в том, как небрежно он держит витую ножку бокала, рассуждая о новой постановке, как отпивает шампанское, над поверхностью которого брызги от лопающихся пузырьков скачут точь-в-точь как блохи, – в нем не было ничего ни от просителя, ни от обиженного сироты. Ничего от того бывшего Кирилла, только теперешний. Другой.
Улучив подходящий момент, Липатова пустила в ход тяжелую артиллерию:
– А теперь, если позволите, наша Римма устроит вам небольшую экскурсию за кулисы.
– «Римма в Закулисье», – заулыбался один из гостей неуклюжему каламбуру. Римма взглянула на него благосклонно.
– Хорошо что не «Римма туда и обратно», – фыркнул проходивший мимо Ники Даня Трифонов, говоря будто сам с собой. Ника сделала большие глаза, призывая к приличиям, а Даня ухмыльнулся во весь рот.
Глядя на Корсакову, проворно постреливавшую глазками то в одного, то во второго гостя, Ника гадала, что по поводу ее флирта думает Кирилл. Конечно, актриса не выходила за рамки дозволенного, однако сигналы ее считывались так же легко, как и всегда, – казалось, они лежат в самой ее природе, безыскусные, необдуманные и потому особенно разрушительные. Любой мужчина на месте ее возлюбленного не преминул бы показать, что эта женщина принадлежит именно ему. Любой, но не Кирилл. Он все так же невозмутимо взирал на происходящее, шутил, болтал с коллегами, перемещаясь от одного кружка к другому. Ни беспокойного взгляда не бросил он, ни властного жеста не позволил, ни ревнивого слова, намека – ничего. То ли он настолько в Римме уверен, то ли – не так уж сильно влюблен?.. А вдруг? Никино сердце предательски заворочалось под прутьями ребер, и в межреберье проросла луговая овсяница и мятлик.
