Объятия длились всего мгновение, пока Кирилл не осознал свою ошибку. Хватка ослабла, и, отступив на шаг, Ника почувствовала легкое… разочарование?
– Простите, я, кажется, обознался, – озадаченно проговорил Кирилл. И оглядел ее с ног до головы беззастенчиво. Она почувствовала язык пламени, облизавший ее. Как назло, пальцы плохо слушались ее, и завязки под волосами, затянувшиеся узлом, никак не хотели распутываться.
– Ника. Это ты.
– Да.
– Прости, я думал, Римма. Это ведь ее маска, вот и… – видя Никины отчаянные попытки содрать маску, не развязывая, он невозмутимо предложил: – Можно тебе помочь?
Чуть не всхлипнув от обрушившихся чувств, Ника повернулась к нему спиной. Кирилл шагнул ближе, и она испугалась, что грохот ее сердца слишком заметен в этой тесноте. Когда пространство между ними сжалось до минимума, плечи опалил жар, волной идущий от Кирилла. Его руки скользнули по ее шее, ненароком тронув заправленный за ухо завиток, подняли всю тяжелую массу волос, и, ощутив его дыхание на своей коже, Ника оказалась не в силах скрыть мурашечную дрожь. Крохотные волоски на шее, руках и спине напряглись и замерли, не то в мольбе, не то в ожидании. Ей хотелось сказать что-нибудь ненавязчивое, остроумное, но в голову ничего не шло. Кирилл продолжал держать ее волосы на весу. «Чего он хочет?» – не сообразила девушка.
– Можешь вот так приподнять? А то одной рукой неудобно.
– Да, конечно! – спохватилась она и зажмурилась от досады. Глаза мучительно жгло.
Пальцы Кирилла ловко справились с задачей и освободили Нику от маски. Она несмело обернулась и увидела в полутьме улыбку.
– Вот и все.
– Да, все… – согласилась она. И только теперь, когда он оказался на безопасном расстоянии, Ника почувствовала запах. Непривычный тепло-ледяной запах ментола и камфары, Кирилл был весь пропитан им. Вот почему такая резь в глазах. Удивительно, как Ника не ощутила раньше, пока Кирилл стоял вплотную к ней и запах, верно, был сильнее. Впрочем, она ощущала слишком много, когда находилась с ним, ее органы чувств путали показания и сходили с ума.
Кирилл неуверенно переступил с ноги на ногу, и лицо его стало непроницаемым и отстраненным, точь-в-точь как во время перерыва, будто упал глухой занавес. Нике сделалось неуютно. В этот момент в освещенном конце коридора появилась Римма, подбоченилась:
– Вот ты где. А я тебя ищу-ищу! Уже заждалась.
– Я нашел твою маску, – объявил Кирилл, не сходя с места, но помахав до сих пор зажатой в руке вещицей. И уже не смотрел на Нику. Но, расходясь в узком коридоре с Риммой, она получила в награду ревнивый черный взгляд.
Перед закрытием театр полнился тишиной. Обходя его довольно поспешно, не вписывающаяся в эту тишь, все еще слишком для нее взволнованная, хотя Кирилл и Римма давно уехали, Ника лишь случайно заметила в углу фойе что-то бесформенное. И ахнула. Час от часу не легче: прямо на ковре лежал Борис Стародумов. В расстегнутом пальто, с разметавшимся по полу шарфом, почти удушившим своего хозяина. Ковровую дорожку только что перестелили, и яркие цвета лишь подчеркивали бледность лица и неестественную красноту щек актера. Его глаза были закрыты. Ника кинулась к нему и принялась тормошить.
– Борис! Борис, вам плохо?
Стародумов вяло махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и поудобнее пристроил под головой шуршащий обертками цветочный букет – на манер подушки. Теперь Ника учуяла сильный спиртной дух, шедший прямо из приоткрытого рта актера. И растерянно села рядом. Что ж, по крайней мере, врачи не понадобятся.
– Борис! – скорее всего, от беспомощности голос ее приобрел жесткость.
Стародумов разлепил глаза. Было заметно, что ему сложно сфокусироваться.
– О, Ника…
– Да, Ника. А вы лежите на ковре в фойе театра.
– Правда, что ль? – глупо ухмыльнулся он и привстал на локтях. – Ну и дела, да?
– Вам надо домой.
– А Лариска где?
– Лариса Юрьевна уже ушла.
В ответ он тихо засмеялся. Ника совершенно не умела обращаться с пьяными людьми и колебалась, не уверенная, стоит ли проявить твердость или, наоборот, начать уговаривать. Отсмеявшись, Стародумов помрачнел и принялся обрывать лепестки с белых хризантем, сперва по одному, а потом горстью, рассыпая вокруг себя белые нежные иголки. Наконец, он отшвырнул букет, и тот, описав невысокую дугу, шмякнулся ровно по центру фойе.
– Неблагодарные людишки, – заключил Стародумов. – Я все для них, а они твари.
Ника попыталась взять его под руки, чтобы поднять, но актер оказался очень тяжелым, да еще и ерзал, дурашливо посмеиваясь.
– Ты хорошая. Поэтому я тебя люблю.
– Я вас тоже. Давайте встанем?
– А! Очередная бабская блажь. Встань, иди, сиди, молчи. Надоело! Я актер, понимаешь ты это? Мне нельзя указывать!
В другое время Ника непременно поспорила бы с этим утверждением, сказав, что актеры – рабочий материал и исполнители режиссерского замысла. Но сейчас это было бессмысленно.
