И Халиль увидел дом, воскрешающийся из руин, комната за комнатой. И увидел себя, идущего по тропинке, ведущей к веранде, увитой виноградом. Сквозь ветви солнечные лучи лились и падали на гладкий пол веранды, создавая круги яркого ослепительного света.
В этом доме он увидел зеленую деревянную открытую дверь. Там сидела Нура — напротив окна, и звала его: «Заходи, тут западный морской ветер оживляет душу». Он вошел в дом и погрузился в теплую постель. По утрам его будили шум природы и пение воробьев, запах свежего кофе и разговоры проходящих по улице за окном людей, и тепло тела Нуры.
Он увидел, как солнце бурно светило и все предметы вокруг проявлялись настолько отчетливо, что, казалось, это именно они излучают свет.
Потом он увидел, как небо стало пасмурным, и дождь лился рядом, напаивая сады, и лился вдалеке, заливая холмы.
И услышал смех. Смеялось небо, смеялся ветерок, игравший в полях, смеялись бабочки, какие-то дети тоже смеялись, и их смех был окрашен голубым светом, почерпнутым из чистоты неба.
И в конце он увидел трагедию. Увидел себя — брошенным в далеком овраге, тонущем в крови, испытывающим ужасную жажду. Потом увидел себя воюющим, одетым в рубашку, на которой кровь уже высохла. И его вновь ранили, и рубашка вновь замочилась кровью. И он вновь воюет, и погибает.
Он шел посреди тумана, длинного густого тумана. Он шел, и чуть было не растворился и не исчез в тумане, но в последний момент смог удержаться, и уцелеть, и вновь пойти. И вновь он чуть было не растворился и не исчез в тумане, и вновь он смог удержаться в последний момент и пошел, но опять упал и на этот раз не мог встать, и чуть было не сдался туману до полного исчезновения в нем. Но в последний момент встал, повернулся и пошел обратно по дороге возвращения. Он возвращался и возвращался, пока не дошел и не обнял её, положив голову на ее грудь.
Хаджжа Сурайя попыталась поднять свою руку, чтобы потрогать его. Он ей помог, взяв ее руку и положив ее на свое лицо. Тогда он услышал слабый голос, будто исходящий из глубин земли:
— Ты вернулся, Юсуф.
— Это я, бабушка! Халиль!
— Я знаю, но разве ты его не чувствуешь здесь, в своих глазах, в своей памяти и в своем сердце?
Ее рука медленно опускалась от лица к сердцу, где и остановилась. Халиль чувствовал, как его сердце наполнялось жизнью, а пульс, исходящий из сердца бабушки, постепенно затихал, пока совсем не пропал. Ее рука застыла у него на груди. Он долго держал эту руку, пристально смотря в лицо бабушки, потом встал.
В его памяти уже светилось множество воспоминаний, очень старых, будто они до этого часа скрывались в каком-то недостижимом темном углу памяти и внезапно оживились. Халиль удивленно думал о них со странным чувством — он чувствовал, что обязан сохранить эти воспоминания, и ради них ему не только придется жить, но и даже бороться за жизнь.
Ему казалось, что если он посмотрит назад, то обязательно увидит себя в облике мужчины, сидящего в глубоком отчаянии на руинах разрушенного дома, обхватившего голову рукам и молча смотрящего вниз. Но Халиль, сам этому удивившись, не нашел в себе ни малейшего желания смотреть ни назад, ни вниз.
Мне часто приходит в голову мысль, что в реальности Халиль не поднимал голову, не смотрел на меня и ничего не рассказывал. А продолжал и дальше сидеть на руинах дома, таким, каким я его и увидела однажды на экране: обхватившим голову руками и смотрящим вниз. Он молчал, сохраняя свою неподвижность. Он был в глубоком отчаянье и желал смерти.
Но я тут же отношу эту мысль к своей пессимистической природе.