Вернись домой, Халиль полностью

— Пол веранды очень скользкий. Ты сделал его слишком ровным, Юсуф, так что я боюсь упасть всякий раз, когда мою его.

— Я тебе сказал, что не надо мыть пол в резиновых тапках.

Сурайя была на кухне, а Юсуф стоял на веранде, покрытой виноградной лозой. Сквозь ветви лились солнечные лучи и падали на гладкий пол веранды, создавая круги яркого, ослепительного света, из-за которого Сурайя на секунду ослепла, когда вышла из кухни на веранду.

— Хочешь кофе?

— Да, давай сладкий.

Небо было темно-голубым, утро было голубое, пение воробьев имело голубой цвет. Даже веселье детей и их смех обладали небесной чистотой. Дети играли на постели, которую Сурайя еще не убрала, они прыгали, заливисто смеясь, как будто кто-то щекотал их.

— Отчего дети так весело смеются? — спросил Юсуф, улыбаясь и прислушиваясь к их смеху.

— От радости, — ответила ему Сурайя.

Внезапно я почувствовала движение. Я посмотрела в сторону Халиля и увидела, что он убрал руки с головы и опустил их. Он смотрел в определенную, находящуюся перед ним точку. Его взгляд заинтриговал меня, и я стала искать эту точку. Между камнями я увидела нож. Но Халиль, не давая мне времени на обдумывание происходящего, быстро вскочил и схватил нож, будто нашел в нем свое спасение. Я испугалась, читая его мысли. «Он совершит самоубийство, и я не смогу спасти его», — отчаянно думала я, видя, как он смотрит на нож настойчивым, болезненным взглядом.

Он держал в руке нож, собирая остатки своих сил, которые пытался извлечь из недр своего тела, тающего, как призрак. Он смотрел на нож, погружаясь в тишину, в которой отсутствовало всякое содержание — в тишину, где ему не удалось найти смысл каких бы то ни было поступков. Но он решил убить их перед тем, как убить себя.

В глубине души Халиль сознавал, что он все равно побежден, даже если ему удаться убить нескольких из них. Все потому, что они сильнее и имеют все орудия для победы. А те удары, которые жертва, умирая, может им нанести, все равно не спасут ее и не покончат с ними, и не вызовут в них ту желанную боль, и не преобразуют правду, и не подарят жертве новую, чистую от крови, память, и никого не воскресят. В чем смысл и какая польза от этого удара?!

Все равно — была ли польза, или нет — он полностью был охвачен сокрушительным желанием убить их, перед тем как умрет сам. Он встал и пошел. Казалось, что вся его жизнь превратилась в одну круглую черную ночь, с узким, закрытым и сжатым пространством, внутри которого он бродил, словно заключенный. Пространство, где все дороги потерялись и все, что могло быть видимо, потерялось в темноте. Халиль перестал что-либо различать.

«Даже если окружающий мир был бы виден, то какая польза от этого?» — думал он. Ведь он уже испытывал необыкновенную отчужденность не только по отношению к времени или к месту в общем их смысле, но и по отношению ко всему, из чего состоял мир: к воздуху, к ночи, к камням, к земле, к небу, к тусклым огням города, к улице, по которой он шел, к темноте и к свету дня. Ко всему, что дожно было видеть или чувствовать. Молчаливо тупой мир предстал перед Халилем — чужой до такой степени, что все его смыслы потемнели, и он потерял свое содержание. Халилю стало сложно понимать его, чтобы хоть каким-то образом вступать в отношения с ним.

А может быть, правда состояла в том, что Халиль стал чужим в этом мире, и его присутствие в нем не гармонизует с тем, что окружает его, вследствие чего согласие между ними никак не создается?

Но это было для него не главным вопросом. Ему было все равно, кто из них, он или мир, стал чужим. Главное было в том, что та нить, которая связывала его с этим миром, порвалась, словно в результате огромного взрыва, который отбросил его в одну сторону, а мир — в другую.

И в том пространстве, где он не переставал отделяться от всего окружающего, его захлестнуло другое, более мрачное и горькое, чем отчужденность, чувство: чувство абсолютного одиночества.