“Вернись и возьми” полностью

Через дорогу виднеются декорации в стиле «после бомбежки». Лет тридцать назад там начинали строить что-то основательное, да так и не начали. Реалии гетто – это почти родное, знакомое чуть ли не с детства. Свои первые два года американской жизни я провел в «черном» районе Чикаго, там и английский выучил, в связи с чем некоторое время говорил с русско-негритянским акцентом. Те же измалеванные граффити кирпичные здания, зарешеченные окна с выбитыми стеклами, лианы пожарных лестниц.

Огорошенные безденежьем и культурным шоком родители были готовы почти на всё, но, взглянув на эти фасады, кое-как сориентировались и подыскали нам комнату на троих в студенческом общежитии. Так что о том, как выглядят пресловутые «проджекты» изнутри, я узнал только год спустя, когда впервые попал в гости к пуэрториканцу Масео, моему не то, чтобы закадычному, но единственному об ту пору другу. Увидав меня на пороге, отец Масео не стал скрывать своего удивления: «Эй, Масео, ты что, совсем спятил, сынок? На хера ты притащил сюда это белое чмо?» «Да какой же он белый, пап? Он – Russian».

Когда запас нигерийских небылиц наконец иссяк, Энтони переключился на разговоры за жизнь, которые неизбежно сводились у него к обсуждению расовых отношений.

– Ну, и как тебе наше богоугодное заведение? – Спросил он, подводя беседу к излюбленной теме.

– Пока что мне всё нравится, – отчеканил я как истинный американец.

–Да, Сент-Винсент – неплохое местечко. Только сегрегации многовато.

–В каком смысле?

– В прямом. Ты думаешь, у нас тут дружба народов, медики всех стран соединяйтесь? Черта с два. Африканцы отдельно, индусы отдельно, евреи отдельно. Врачи и медсестры порознь. Каждый обороняется и держится своих. Ты еще не знаешь всех наших подводных течений. Даже среди африканцев. Тут правят ганцы, а я – нигериец. Нигерийцы и ганцы друг друга терпеть не могут.

– Ну, у соседствующих народов, кажется, всегда так.

– Верно. Только нигерийцы – это не народность, а пятьдесят народностей. То же самое и в Гане.

– Но ведь ганцы взяли тебя в ординатуру.

– Взяли. Но считаться со мной здесь стали только после того, как я получил высший балл на их ординаторском экзамене.

– Да, я уж наслышан об этом экзамене. Ты там, насколько я понял, побил все рекорды.

– Было дело, – Энтони хлопнул себя в грудь, погрозил кулаком невидимому врагу и потянулся за овсяным печеньем. С минуту он молча жевал, как будто с трудом припоминая, о чем только что собирался говорить. – Сегрегация, сегрегация... Да! Тут ведь вот еще что: у каждого человека должна быть своя этническая неприязнь. Должна быть хоть одна группа людей, которую ты не любишь. Всетерпимость – это выдумка бывших линчевателей. Человек не может жить без предрассудков. Я, например, недолюбливаю арабов и персов. Могу даже сказать, почему.

– Ну и почему?

– Из них выходят плохие врачи. Они наплевательски относятся к пациентам.

– Хорошо, а что ты в таком случае скажешь об африканцах?

– Африканцы к пациентам относятся хорошо. Африканцев, если ты, конечно, не отпетый расист, легко любить, пока не сойдешься с ними поближе. Наш конек – личное обаяние.

– Да ты, похоже, никого не любишь. Кроме пациентов.

– Ну что ты, я не мизантроп. Это – к Нане. Ты, кстати, знаком с Наной?

– С какой из них?

– С медсестрой. Нана Нкетсия. Она у нас в реанимации по ночам работает.

– Нет, кажется, незнаком.

– Тогда пойдем, пока пейджер молчит, я вас познакомлю.