Элли пытается встать, но вскрикивает.
– Элли?
– Мои ребра… мой живот… – стонет она.
Я сжимаю челюсти, чтобы снова не броситься на Кевина. Мне нужно держать себя в руках ради нее. Она травмирована и пережила бог знает что. Кроме того, если я доберусь до ее мужа, то точно окажусь в тюрьме.
– Ты можешь идти? – спрашиваю я.
Ее губы дрожат, и она пытается отвернуться, чтобы спрятать расцветающий на щеке синяк.
Я поднимаю руку, но она шарахается в страхе.
– Прости.
– Нет, – шепчет она. – Я хочу увидеть Хэдли и убраться подальше отсюда.
– Я не сделаю тебе больно.
– Она в безопасности?
– Она у меня, – отвечаю я.
Элли встречается со мной взглядом и начинает плакать.
– Спасибо, что пришел за мной.
Если бы она только знала, что я чувствую. Из-за той нашей ночи, ее улыбки, смеха и всего того, что она мне тогда дала. Я ощущал себя живым и достойным, как будто мог стать для кого-то героем. Ради нее я готов возвращаться сюда каждый день моей жизни, даже если узнаю, что она никогда не будет моей.
– Я рад, что успел вовремя.
Она обнимает рукой живот и охает.
– Элли?
– Просто болит.
Я хочу руки ему оторвать. Как он смеет так поступать со своей семьей? Его жена и дочка должны быть всем для него, а вместо этого сегодня он сломал их обеих.
Оглядываюсь назад и бросаю взгляд на Кевина, стоящего со скованными за спиной руками.
Надеюсь, металлические наручники на нем застегнули так туго, что они впиваются ему в кожу.
Он наблюдает за мной, и я заслоняю Элли от его глаз. Он не заслуживает даже смотреть на нее.
Элли рядом снова стонет от боли, и я не знаю, как ей помочь. Никогда раньше не чувствовал себя таким беспомощным.
– Что мне сделать? – спрашиваю я.
– Просто отведи меня к Хэдли.
Я киваю, однако затем к нам обращается шериф Мендоса:
– Элли, мне нужно задать тебе несколько вопросов.
– Хорошо. Но сначала я хочу увидеть дочь.
По дрожи в ее голосе я понимаю, что она на грани. Ей нужно увидеть ее малышку.
– Вы сможете переговорить с ней не здесь? – уточняю я.
Шериф переводит взгляд на Элли и кивает:
– Конечно. Попрошу помощника шерифа МакКейба доставить Кевина в участок, а сам отвезу вас обоих куда нужно.
Элли выглядит так, будто готова рассыпаться на кусочки. Ее руки трясутся, и она все так же шумно втягивает воздух при каждом движении.
– Ты можешь идти?
– Поможешь? – просит она.
Я вытягиваю руки, не понимая, где могу безболезненно ее коснуться, но она едва ли может шевельнуться, чтобы принять предложенную помощь.
К черту это.
Я склоняюсь и осторожно беру ее на руки, но она все равно взвизгивает.
– Прости…
– Не извиняйся, спасибо. Не думаю, что дошла бы сама.
Я как можно мягче прижимаю ее к своей груди.
– Я не дам тебе упасть.
И не дам ему снова причинить ей боль. Да поможет мне Бог.
С одеялом на плечах и чашкой чая в руках я сижу на качелях на веранде у Коннора и смотрю, как восходит солнце. Все вокруг кажется нереальным: я будто во сне и наблюдаю за происходящим со стороны. Но я знаю, что это не сон. Доказательством служит боль, пронзающая мою грудь при каждом вдохе.
И все же я наконец-то чувствую себя в безопасности. Коннор всегда либо рядом, либо в поле моего зрения, чтобы я знала, что ни мне, ни моей дочери ничего не угрожает.
Он был со мной, когда я отказалась ехать в госпиталь: я не могла оставить Хэдли одну, не могла позволить ей увидеть меня на больничной койке. Он поддерживал меня при даче показаний: мы сидели с ним на заднем сиденье полицейской машины, и по моему лицу беззвучно лился поток слез. Они текли уже не от боли, я просто была… сломлена.
Когда мы подъезжали к его ферме, Коннор мягко сжал мою руку, подтверждая, что он рядом. А я вытерла слезы и поглубже затолкала свою печаль, потому что снова должна быть сильной. Ради Хэдли.
Когда она выбежала ко мне, я увидела, как страх на ее лице сменяется облегчением. Все, на что я была способна в тот момент, это касаться ее щеки и бесконечно заверять, что теперь мы будем в порядке. Знает моя малышка или нет, но для меня она самый храбрый человек на свете. Моя дочь спасла мне жизнь, и я никогда не смогу себя простить за то, что ей пришлось это делать.
Я согласилась сфотографировать мои травмы. Когда Коннор перебинтовывал мои ребра, то объяснил, что снимки понадобятся для судебного разбирательства.
Еще я выяснила, что на флоте он некоторое время служил в медицинской части, поэтому и не позволил Сидни, врачу скорой помощи, трогать меня. Большего унижения я не испытывала, но, слава богу, умею отключать эмоции в такой момент. Так что я позволила Коннору делать то, что у него хорошо получается, а сама представила, что лежу на пляже и не знаю никаких невзгод.
Дверь со скрипом открывается, и я вздрагиваю.
– Это всего лишь я, – поднимает руки Коннор. – Пришел проведать тебя.
Я снова пытаюсь расслабиться и обмякнуть на качелях.
– Я… здесь.
– Ты как, держишься?
Я пожимаю плечами:
– Не уверена. Нужно все переварить.
– Ты хорошо держалась с шерифом Мендосой.
Я мысленно смеюсь: ничего у меня не получается. Вся моя жизнь была чередой ошибок, а попытка сбежать этой ночью – самой большой из них.
– Да нет, это было ужасно.
