– Но ты не умерла, ты сейчас здесь.
Вина и боль бесконечно атакуют меня, оставляя в напряжении. Я так старалась предотвратить худшее, но ошиблась.
– Мне не стоило уходить от Кевина этой ночью. Если бы я была умнее и подождала…
– Чего? Что, как ты думаешь, случилось бы тогда, Элли? Мужчинам, которые используют кулаки против тех, кто слабее, плевать, когда это делать. Ты правильно поступила.
Я вытираю слезы с лица:
– Нет, неправильно.
Теперь он смотрит в сторону Хэдли, а потом вновь поворачивается ко мне.
– Ты поступила так, как было нужно, ради нее. Ты не дала ему навредить ей. Ты поставила Хэдли превыше всего, чтобы у нее всегда был пирог.
В груди болит, и дело не только в травмированных ребрах. Я чувствую себя беспомощной, растворяюсь, будто утренняя дымка, становлюсь ничем. Я так испугалась, что Кевин сдержит свое слово, что сама предоставила ему возможность именно это и сделать.
– Я пообещала себе, что, если он когда-нибудь тронет Хэдли, я уйду. Я поклялась, что никто и никогда не сделает ей больно, и посмотри…
Глазами, полными слез, я наблюдаю за малюткой, спящей на диване. Она укутана в одеяло, и лучик солнца освещает ее лицо.
– Я нарушила свое обещание и подвела ее.
Но я сделаю все, чтобы это больше не повторилось.
Столько лет я держался за эту клятву. В тот день мы разорвали порочный круг и обрели защиту. Я не позволял себе влюбиться или завести ребенка не потому, что думаю, будто чем-то похож на отца, но потому, что данное моим братьям слово – все для меня. Человек силен ровно настолько, насколько сильно его слово, и мое – нерушимо.
Но сейчас, сидя рядом с Элли, я понимаю, что все мои обещания ни хрена не стоят. Я бы каждое из них нарушил ради нее, и это до смерти меня пугает.
Я не смогу убедить ее в том, что она не сделала ничего плохого. Она будет держаться за ту правду, что живет в ее сердце и разуме. Уж я-то знаю, о чем говорю.
Однако меня все равно охватывает желание утешить ее. Она дрожит, и мне хочется прижать ее к груди, укрыть как от холода, так и от преследующих ее кошмаров. Не собирался переступать черту, но больше не могу себя сдерживать.
– Можно тебя обнять? – спрашиваю я, готовый к любому ответу.
Элли медленно поднимает взгляд и всем своим видом напоминает мне раненого зверя. Я снова злюсь, снова хочу на куски разорвать того, кто заставил ее испытывать страх. Он должен был любить, лелеять и оберегать ее.
– А ты хочешь?
Черт, да я сделаю все для нее.
Я поднимаю руку, приглашая ее.
Элли двигается очень медленно, айкая от боли, и я не шевелюсь. Только когда она наконец прижимается к моему боку и кладет голову мне на плечо, я укрываю нас обоих одеялом.
Мы оба молчим. Не думаю, что здесь нужны слова. Прямо сейчас я не смог бы вымолвить ни слова даже под дулом пистолета.
Она со мной. В моих руках. Позволяет мне ее утешать. Я не могу не отметить, сколько доверия ко мне она проявляет. Последние несколько часов были для нее адом, но она снова ведет себя очень храбро.
Мы вместе раскачиваемся, пока солнце продолжает подниматься, озаряя утреннее небо. Ее слезы уже пропитали мою рубашку, но я ничего не говорю. Плевать на рубашку. Я готов вечно так сидеть.
Может, она и сбежала от меня восемь лет назад, и в наших жизнях сейчас достаточно сложностей, но одно я знаю наверняка: Элли больше никогда не будет чувствовать себя беспомощной и сломленной. Я позабочусь о том, чтобы с этого дня и до самого конца она была в безопасности.
– Тебе правда совсем не обязательно меня подвозить, – говорит Элли в десятый раз, пока мы направляемся на предварительное слушание по делу ее мужа. – Ты и так уже много для нас сделал. Я могла бы пройтись.
