Впрочем, Боб обещания не сдержал, и к концу лета я тоже посчитала себя свободной от клятвы и рассказала своей маме о том, что происходит. Не знаю, что она потом сделала, однако вскоре после этого мы уехали с острова.
С замирающим сердцем я ступаю на усыпанную гравием аллею, ведущую к пабу. Переросшие, вытянувшиеся растения чахнут по обе стороны дорожки. Подойдя ближе, я отмечаю, каким нелюбимым, заброшенным выглядит дом. Облупившаяся краска на подоконнике сворачивается стружками: стоит слегка потянуть, и можно будет сорвать ее всю.
Я стучу в боковую дверь, и мое сердце колотится, отзываясь на каждый удар. Через несколько мгновений я вижу, как за затемненным стеклом движется фигура; три засова с лязгом отодвигаются, дверь медленно открывается, и тень Руфи Тейлор появляется на пороге. Вокруг желтоватых глаз залегли темные круги, седые волосы подстрижены в ровное каре.
– Я больше не желаю говорить с прессой, – произносит она с хмурым видом, отчего вокруг ее печальных глаз собираются морщинки, однако она не делает попытки закрыть дверь. Мне кажется, что Руфь Тейлор даже не прочь с кем-то поговорить. Она пристально вглядывается в меня, стараясь вспомнить, и я вижу, что она узнает меня.
– Я Стелла, – улыбаюсь я.
– Боже мой! – Руфь зажимает рот ладонью. Хмурость исчезает с ее лица без следа. – Я столько лет тебя не видела!
– Простите, что я пришла без предупреждения. Надеюсь, вы не против моего визита. – И я осторожно добавляю, наблюдая за выражением ее лица: – Я только вчера узнала о Джилл.
Лицо миссис Тейлор вытягивается, но она открывает дверь шире и отступает, пропуская меня в большую комнату, смежную с пабом. Здесь мало что изменилось: на стене над камином появился большой плоский телевизор, однако у кухни все тот же стиль восьмидесятых, с барными стульями из красной кожи и красно-белым кафельным «фартуком». Мне вспоминается дом Энни: удивительно, как жители острова будто застыли во времени.
Руфь опускается в кресло, и я, не зная, что еще делать, тоже сажусь.
– Боба здесь нет, – говорит миссис Тейлор.
– Это хорошо, – не подумав, брякаю я. – То есть я хотела сказать… – Руфь останавливает меня жестом руки. – Мне так жаль, что Джилл… Это огромное потрясение. Надеюсь, вы не против, что я пришла.
Ее глаза затуманиваются, будто подернувшись пленкой, а пальцы теребят край бумажной салфетки под вазой для фруктов. Когда Руфь оставляет салфетки в покое, ее пальцы по-прежнему заметно дрожат.
– Когда это случилось, я была потрясена. Все произошло очень быстро.
Я будто услышала голос Энни Уэбб. Миссис Тейлор почти дословно повторила ее слова.
– Ей было трудно дышать, она говорила, что у нее болит в груди. – Руки женщины сжимаются в кулаки, и я невольно задерживаю на них взгляд. – Местный доктор ничем не помог, и мы отвезли Джилл в больницу на материк. Там ей предложили обследование. Мне так хотелось побыть с ней, – бормочет она, глядя сквозь меня, словно пойманная в ловушку своего воспоминания. – У нее развилась острая сердечная недостаточность, – заученно произносит Руфь. Весь ее рассказ звучит как хорошо вытверженная роль.
– Мне очень жаль. Я не знала, что такое бывает в юном возрасте.
– У нее обнаружили что-то очень редкое, – поясняет Руфь.
– Что именно?
– Я о таком никогда не слышала – гипертрофированное сердце… – Руфь, не договорив, поспешно отворачивается, зажимая рот рукой. В уголках глаз собираются слезы. Я жду, но она так и не заканчивает фразу. – В больнице мне сказали, что уже ничего нельзя сделать. Господи, – она шарит по карманам в поисках носового платка и промакивает глаза. – Никто не спрашивал о Джилл уже так давно.
– Простите, я не хотела вас расстраивать. Наверно, мне не стоило приходить.
– Нет-нет, – живо возражает Руфь. – Я рада поговорить о Джилл – мне кажется, о ней совсем забыли. Боб не говорит о ней, и другие, кто ее знал, тоже молчат. Они просто не… – Она замолкает и добавляет шепотом: – Никто не говорит о ней
Ее пальцы снова сжимаются, скомкав влажный платок.
– Должно быть, это очень тяжело, – отзываюсь я, желая, чтобы она открылась еще больше. Миссис Тейлор явно требуется высказаться.
– Так и есть, – и она начинает плакать.
Не дождавшись продолжения, я спрашиваю:
– Как вы считаете, почему люди, знавшие Джилл, так себя ведут?
Мне кажется, что я слышу голос моего психотерапевта, но Руфь, ничего не замечая, качает головой:
– Не знаю. Думаю, им запретили касаться этой темы. – Ее взгляд становится неподвижным, будто обращенным внутрь себя, и я замечаю, что она снова мысленно возвращается в прошлое. – Боб это тяжело воспринял. – Она вдруг оживляется и смотрит на меня, расслабив наконец руки. – Она очень скучала по тебе, когда вы уехали, – Руфь слегка улыбается, однако ее лицо тут же грустнеет. – Впрочем, это было так давно, – она снова принимается теребить край салфетки, не сводя с нее глаз.
– Я тоже скучала, – отвечаю я. – Я посылала письмо за письмом, но Джилл ни разу не ответила.
