— Что это вы купили, Михаил Иванович? Кажется, книги?
— Ничего не покупал, Николай Петрович. Эти книги мне подарили.
— Все она?
— Все она.
— Наверно, захватывающий французский роман?
— Совсем не роман. Только что вышедшее в свет «Admiralty Manuel of Navigation».[49] —Штурман развернул сверток. — Вот, пожалуйста, посмотрите.
Нифонтов перелистал книги:
— Прекрасно издано. Какие четкие чертежи! Отличные фотографии, особенно облака… Теперь вы всех английских штурманов заткнете за пояс.
Штурман сделал вид, что не замечает иронии, и взял тон опытного педагога.
— Навигацию, Николай Петрович, по книге изучить нельзя. Хотя хорошая книга, конечно, большое подспорье. И не только английская или французская. Я предпочел бы русских авторов, Шейковского или Матусевича, например. Но в Шанхае их не купишь.
— Да и не только в Шанхае. В России сейчас вся бумага идет на политическую литературу.
— Не думаю, что вся, — улыбнулся штурман.
— Но почему на заглавных листах нет дарственной надписи?
— Она в моём сердце.
— Вот видите! А вы недавно объявили, что у вас нет сердца.
Все рассмеялись, штурман встал:
— Разрешите идти переодеться, Николай Петрович?
Нифонтов разрешил. Когда штурман снова появился в кают-компании, чтобы принять участие в чаепитии, старший офицер спросил:
— О Командорах ничего не слыхали, Михаил Иванович? Что их японцы заняли?
— Не слыхал. В сегодняшней «Шанхай Дэйли ньюс» ничего об этом нет. Наоборот, сообщается о заявлении японского дипломата в Вашингтоне, что Япония в этом году выведет свои войска с нашей территории. Оставит их лишь на Сахалине, до «урегулирования николаевского инцидента». О Командорах, наверно, утка. Уж кто-кто, а американцы бы об этом первые узнали…
— У Григорьева заболела жена, и я отпустил его на берег до завтра. Вам придется отстоять за него «собаку», а я хорошенько высплюсь.
— Побойтесь бога, Николай Петрович! — вмешался старший механик. — Ведь так можно и царствие небесное проспать. От обеда до ужина вы все время спали.
Нифонтов сложил губы трубочкой:
— Вы ошибаетесь, я не спал, а читал.
— И при этом храпели так, что в коридоре было слышно.
— Это у меня такая привычка, Петр Лукич: когда я читаю, обязательно храплю.
Штурман и механик засмеялись.
В полночь, сменив Глинкова, Беловеский вступил на вахту. На темном небе застыли свинцовые тучи. В просветах ярко сияли звезды. Дул слабый теплый ветерок. Вдали за Шанхаем полыхали зарницы. На мгновение небо освещалось дрожащими голубоватыми вспышками, резко обрисовывался зазубренный контур горизонта, черепичные крыши строений, мачты и трубы крейсеров, цилиндрические резервуары «Стандарт ойл» у поворота реки.
Гроза бушевала где-то далеко над просторами Янцзы, и грома слышно не было.
Коротая вахту, штурман прохаживался со шканцев на бак и обратно, разглядывал силуэты барж и сампанов, проносившихся по темному коридору никогда не засыпавшей реки.
Вот пробили склянки.
— Фу!.. Фу!.. Фу!.. — раздалось на стоявших рядом крейсерах, как только замер звон рынд. Это по порядку номеров перекликались китайские часовые и вахтенные, давая знать, что они не спят и бдительно несут службу. «Неплохой обычай», — подумал штурман, вспоминая, что в старину в русской армии часовые тоже перекликались по ночам возгласами «слушай!».
На палубу вышел Глинков. Штурман подошел:
— Чего не спите, Павел Фадеевич?
— Нервы. Тюрьма из головы не выходит. Переживут ли оставшиеся там товарищи этот кошмар?
— Чего это вы? Не узнаю балтийского подводника.
— Вы вот никогда в тюрьме не сидели.
— Представьте, сидел. Не в тюрьме, правда, а на гауптвахте, но в ожидании расстрела…
— Не знал. Вы об этом никогда не рассказывали.
— Разве всё расскажешь!.. Веронал принимали?
— Я, Михаил Иванович, в лекарства не верю. Они или безвредны, или медленно действующий яд. Помните, кажется, Лев Толстой пишет: «Несмотря на то, что его лечили самые дорогие доктора и пичкали самыми дорогими лекарствами, его здоровый организм взял верх и он выздоровел». За дословность цитаты не ручаюсь, но смысл как будто такой.
— Помню, доктор, как будто именно так… Только что же вы не верите в свою профессию? Лев Толстой другое дело, но вам это не к лицу.
— Товарищ вахтенный начальник! К нам паровой катер! — закричали с мостика.
Беловеский поспешил к борту.
— Как будто действительно к нам… Таможенный или полицейский… Павел Фадеевич, я их встречу, а вы дайте авральный звонок и распорядитесь, чтобы на палубу выходили без шума. Вахтенный! Доложите старшему офицеру: подходит катер.
И штурман спустился по трапу на кормовой срез.
Опрятный катер с освещенной надписью: «Police», обогнув корабль, развернулся против течения и, сбавив ход, подошел к правому трапу. Раздался звонок, и его машина заработала задним ходом. Не ожидая остановки, на площадку трапа выпрыгнул высокий человек в белом форменном костюме. Трое других, один из них был с винтовкой, стояли на баке катера и тоже готовились прыгнуть на трап. Поданный с катера конец принят не был: по знаку штурмана вахтенный матрос выбросил его в воду. Коротким рывком Беловеский выхватил из кобуры кольт.
