— Вам придется идти пешком, ребята, — сказал он американцам, — машину они дальше не пропустят, пешеходов пропускают беспрепятственно. Не теряйте времени, а то ещё у них начнется междоусобица и засвистят пули. Тогда будет труднее добираться.
Сержант, и два его товарища нерешительно вышли из машины, штурман сейчас же спокойно и неторопливо уселся на их место.
— Mister, money, money, please![54] — испуганно закричал шофер.
— Я заплачу, — успокоил его штурман.
— А вы в город, сэр? — спросил сержант, бросая шоферу горсть серебра.
— В американское консульство, — отвечал штурман, — нужно принять меры для защиты соотечественников, если эти дикари устроят свалку. Наверное, и вы потребуетесь, ребята.
— Только бы добраться на корабль, сэр. Тогда мы им покажем. Ну, пойдем, ребята. Счастливого пути, сэр. Простите, как вас зовут, на всякий случай?
— Джим Таннер, — назвал штурман первое пришедшее на ум имя и тронул офера за плечо: — Поворачивай обратно!
Морские пехотинцы зашагали к арсеналу, вызывающе насвистывая популярную песенку «Джимми, берись за свое ружье». Китайские офицеры, солдаты и полицейские расступились, пропуская машину в обратный путь на французскую концессию.
У запертых северных ворот Наньдао пришлось остановиться. Подошел полицейский в черном сатиновом мундире, фуражке с белым околышем и с винтовкой на ремне.
— Шуи цзай нали?[55] — обратился он к шоферу.
— Мэй-гуй! — с улыбкой отвечал Беловеский. Полицейский засмеялся и крикнул, чтобы открыли ворота. Машина выехала на французскую концессию.
Было уже светло, когда штурман позвонил в квартиру Клюсса на авеню Жоффр. Командир быстро оделся и, умываясь, слушал доклад штурмана о событиях минувшей ночи.
— Это хорошо, что вы задержали такси. Сейчас, Михаил Иванович, по стакану кофе — и поедем.
— Лучше бы на катере, Александр Иванович. Через Наньдао нас не пропустят.
— А мы и не поедем через Наньдао.
Командир избрал ту самую прямую дорогу, от которой ночью отказался штурман.
— Если там и были засады, то при дневном свете китайцы не посмеют в нас стрелять, — сказал он.
С широкой, благоухавшей садами авеню Жоффр свернули на просыпавшуюся рю д'Обсерватуар. У границы концессии шофер резко затормозил: асфальтированную ленту дороги пересекало сооруженное ночью проволочное заграждение, в вишневом саду безжалостно вырыты ячейки для четырех пулеметов, заборы повалены, кусты срезаны. На клумбах и грядках какого-то буржуа валялись в утренней истоме французские матросы. Кругом разбросаны их бескозырки со смешными ярко-красными помпонами, лопаты, кирки, составлены в козлы ружья.
Молоденький лейтенант, миловидный, как девушка, услышав свой родной язык и узнав, что едет командир русской канонерки, вежливо откозырял и приказал убрать рогатки, преграждавшие путь. Поехали дальше. Лучи солнца, вставшего из-за закопченных крыш китайского города, сверкали в капельках росы придорожных трав, в воздухе носились запахи болот и удобрений. На мокром асфальте за машиной оставался четкий след.
— Сегодня мы здесь первые, — заметил штурман.
— Кто же ещё, батенька, кроме русских и китайцев, поедет в такую рань, — усмехнулся командир.
На дороге не было китайских солдат, но слева, за деревенькой, штурман заметил совсем не замаскированную позицию полевой батареи. Промелькнул пустынный учебный плац, аллея тополей — и наконец машина у пристани.
На реке сыро и прохладно. Белеет стройный корпус «Адмирала Завойко», меняющееся течение медленно разворачивает серые утюги китайских крейсеров. Всё спокойно. Плывут, как ни в чем не бывало, джонки с их темно-коричневыми циновочными парусами, снуют шампуньки. Выше чернеют неуклюжие корпуса русских пароходов. Над их низкими трубами нет и признаков дыма: давно они стоят без угля и без пара в котлах, копя в жилых помещениях сырость и плесень.
Улыбающийся перевозчик Сэм, ловко действуя единственным веслом, подвел к сходне чисто вымытую шампуньку. Ему очень хотелось спросить, почему русский «большой капитан» приехал так рано. Но пережившие не одно тысячелетие правила китайской вежливости такого вопроса не допускали.
Нифонтов в присутствии комиссара доложил командиру о ночном визите начальника речной полиции. Клюсс задумался, затем спросил:
— Как Григорьев узнал, что у него заболела жена? Кто-нибудь приезжал с этим известием?
— К ней заходила моя жена, Александр Иванович. Нашла её очень больной. Елена Федоровна написала мужу записку, а Анна Ивановна послала нашего боя сюда.
— Когда Григорьев уехал?
— После ужина, сразу же как получил записку. В городе тогда ещё было спокойно. К подъему флага он должен вернуться.
— Ну что ж, подождем его самого, прежде чем делать какие-либо заключения, — сказал командир. — Пойдемте-ка пока завтракать. Дома я не успел и голоден как волк.
Григорьев вернулся с берега, немного опоздав к подъему флага. Нифонтов сейчас же пришел с ним в каюту командира, где уже сидел комиссар.
— Здравствуйте, Яков Евграфович! Ну как здоровье вашей супруги? — отвечал Клюсс на поклон ревизора.
