— Ну, это всё равно. Судно-то ведь наше, — не сдавался Ларин, хотя и понял, что случилось то, чего он больше всего опасался: разъездной пароход, на который возлагалось столько надежд, у ревкома отобран. Теперь на нем военный флаг и молодые вооруженные матросы во главе с морскими офицерами. Вместо капитана — командир, который и милиции не признает: понимает, что его команда и многочисленнее, и лучше вооружена.
Стремясь смягчить остроту спора, вмешался Павловский:
— Вы, товарищ Ларин, видимо, не представляете обстановки во Владивостоке. Там каждый день можно ожидать нового белогвардейского мятежа. Вместо спора о том, кому принадлежит судно, следует подумать об обороне: ведь и сюда могут прибыть белогвардейские отряды.
— Это резонно, — с улыбкой подтвердил Якум. Обращаясь к Ларину и переходя на серьезный тон, он сказал:
— Без меня вам всё равно вопрос о дальнейшем использовании судна не решить. Пароход действительно в моем распоряжении, и, если обстановка во Владивостоке не изменится, я обязан на нем туда вернуться. Так что уж прошу вас, товарищ Ларин, обращаться только ко мне, а не к капитану.
Решительный тон Якума озадачил Ларина, и он поспешил переменить тему разговора так, чтобы вопрос о правах на судно Камчатского ревкома остался открытым,
— Мы намерены послать на Командоры члена ревкома Шлыгина. Поручаем ему наблюдение, чтобы команда и пассажиры не торговали спиртом на островах. В помощь даем двух милиционеров.
— На это мы с товарищем Клюссом не можем дать согласия, — возразил Якум. — «Адмирал Завойко» — военное судно, и распоряжается здесь только его командир. Если Шлыгин поедет, то пассажиром и во всем должен подчиняться мне и товарищу Клюссу. В противном случае мы его не возьмем.
— Нам придется это обсудить на заседаний ревкома, — нахмурил брови Ларин и встал.
— Садитесь и не сердитесь, Иван Емельянович, — улыбаясь, сказал Якум. — Сейчас вы с нами поужинаете, а тем временем товарищ Клюсс подведет свое судно к пристани. Так что и шлюпка вам не понадобится.
Клюсс поклонился и вышел.
На другой день утром Клюсс вызвал Беловеского:
— Поедете с ответным визитом к японскому командиру, Михаил Иванович. Наденьте вашу парадную тужурку. Белые перчатки у вас есть?
— Нет, Александр Иванович.
— Возьмите мои. Сабли у вас тоже нет?
— Есть кортик, Александр Иванович.
— Кортик не годится. Могут подумать, что мы относимся к ним с пренебрежением. Попросите саблю у старшего офицера… Визит должен быть коротким. Говорите по-английски. Передайте мою благодарность за поздравления с приходом и намерение лично засвидетельствовать почтение их командиру. И сейчас же откланивайтесь. Рюмку будут предлагать, не пейте: при предварительном визите это не принято. В кают-компанию будут приглашать, тоже не ходите. Сошлитесь на необходимость немедленно вернуться ко мне с докладом… Это я на всякий случай: вероятнее всего японский командир не захочет затягивать визит. Идите собирайтесь и постарайтесь не уронить нашего престижа…
Стоя на корме моторного катера, команду которого старший офицер с трудом одел по форме, штурман вглядывался в выраставший перед ним броненосец, хорошо знакомый с детства по фотографиям.
«Как странно, — думал он, — маленьким мальчиком я плакал от досады, узнав о сдаче части русской эскадры после Цусимского боя. А теперь вынужден ехать с визитом на корабль, построенный в моем родном Петрограде. И обязан держать себя с достоинством. Как бы не сорваться!»
Старшина катера, молчаливый и невозмутимый Орлов, мастерски пристал к трапу. Придерживая саблю, Беловеский поднялся на палубу. На «Ивами», по старинному обычаю, высвистали фалрепных. Вместе с вахтенным офицером его встретил развязный японец в синем штатском костюме. Улыбаясь, он отрекомендовался драгоманом[3] японского броненосца Медведевым. На удивленный взгляд штурмана пояснил:
— Меня зовут Кума Сиродзу. Кума ипонску медведь, значит, русску Медведев.
«Мелковат ты для такой фамилии», — подумал Беловеский и пошел за драгоманом по батарейной палубе к каюте командира, оказавшейся в носовой части под мостиком. Низкорослые японские матросы, похожие на бедных, опрятно одетых и послушных подростков, провожали его любопытными взглядами.
Тучный и лысый японский командир хриплым баском по-английски ответил на приветствие, но дальше разговор пошел через переводчика.
— Капитанну Сирано оцинь радду мородою роске офицерру, — перевел Кума, — он хоццу узнать, когда вы выпусу морскомму корпусу?
«Ничего себе переводчик!» — подумал штурман и спокойно соврал:
— В 1918 году.
— О-о. Это оцинь интересно-о, — продолжал Кума. — И это-о посредний выпусу?
— Почему же, — солидно отвечал Беловеский. — России нужен сильный флот и морские офицеры.
— Капитанну Сирано говори, нузно раньзэ борсевикку прогнать. Э-э?
Лицо драгомана расплылось в улыбке, Сирано молчал, испытующе вперив взгляд в штурмана.
Звякнув саблей, Беловеский встал:
— Передайте капитану Сирано мои искренние извинения, но я не уполномочен решать с ним вопросы внутренней русской политики.
