Проходили дни, один напряженнее другого. Приближалось и окончание командировки. Горан уже решил было попросить, чтобы его отпустили в Москву, но необходимость в этом отпала. За два дня до завершения переподготовки полковник сообщил, что в награду за отличные успехи в период обучения для болгарских летчиков организуется экскурсия в Москву. Все встретили эту новость восторженным «ура». Разве можно, побывав в Советском Союзе, не увидеть Москвы?!
Первая Мещанская, дом восемьдесят. Во дворе Горана встретили десятка два мальчишек, разбившихся на две группы. Наверное, они играли в войну. Заметив иностранного офицера, они удивились его форме и закричали:
— Фриц идет, фриц!
Малыши бросились прятаться, а двое-трое ребят постарше остались стоять на месте, не осмеливаясь подойти к «фрицу». А что, если им задержать его? Но «фриц» спокойно вошел в подъезд.
Горан звонил долго — никто не открывал. Может, Галины нет дома или вообще нет в Москве? Он позвонил последний раз. Послышались шаги, и дверь открыла девушка лет двадцати. Видно, она недавно плакала, веки у нее были красные, лицо бледное, а глаза синие-синие, густые русые волосы перевязаны узкой черной лентой.
— Мне нужно увидеть Галину Лялину, — смущенно произнес Горан.
— Это я. А вы кто будете?
— Болгарский летчик.
— Входите, — пригласила его девушка.
«Наверное, скорбит о родителях», — объяснил себе Горан печаль на ее лице и черную ленту в волосах.
— Златанов, — спохватившись, представился он, когда вошел в квартиру. Он думал, как обрадуется девушка его словам: «Большой вам привет от Анатолия. А это для вас». И он протянет ей чемоданчик.
Но девушка не обрадовалась, не улыбнулась, не стала расспрашивать, как там живет ее брат. Губы ее задрожали, она прикусила их до крови, встряхнула волосами и срывающимся голосом спросила:
— Когда вы видели его в последний раз?
Горан почувствовал недоброе.
— Двадцать пятого в прошлом месяце. Перед его вылетом на задание. Я видел, как он садился.
Галина не в силах была говорить. Выдвинув один из ящиков письменного стола, она достала оттуда сложенный вдвое лист бумаги и протянула его Горану.
«Двадцать пятого… при выполнении… Лялин Анатолий Николаевич… Похоронен в Малораде, в Болгарии… Подполковник Ефимов».
Листок стал тяжелым в его руке. Все вокруг исчезло, исчезла девушка, исчез он сам. К горлу подкатил комок.
— Но это… невозможно. Я же видел, как он шел на посадку.
— Он вел самолет из последних сил. Сел, а через несколько минут…
Стены закачались, пол куда-то уплыл из-под ног. Горан почти упал на стоящий рядом стул.
Галина стояла, словно окаменев. Это было третье письмо, которое посылала ей война — она поглотила и отца, и мать, а теперь и брата. Все слезы были уже выплаканы, все силы истрачены. Война перевернула всю ее жизнь, унесла все самое дорогое, но и закалила душу, сделала из девочки взрослого человека с суровым и твердым характером.
Но вот сейчас, когда перед ней сидел мужчина, с трудом сдерживавший рыдания, Галина снова почувствовала себя маленькой, беспомощной девочкой, очень одинокой и очень несчастной. Бросившись на постель, она зарыдала.
Горан поднял голову и увидел распростертую на постели девушку. В этот момент он почувствовал, что самое главное сейчас — помочь Галине, утешить несчастную девушку. Но как это сделать? Слова казались ему сейчас глупыми и ненужными. Он легонько дотронулся рукой до плеча девушки. Она приподняла голову, посмотрела на него и утихла. Потом поднялась с постели, глаза ее были сухими. Поправила волосы, извинилась и принялась заваривать чай.
Когда они сидели и пили чай, им казалось, что Анатолий рядом с ними, жизнерадостный, с веселыми огоньками в глазах. Галина хотела, чтобы Горан рассказал о нем все, что знал. Ей хотелось сохранить в памяти каждую черточку его характера, каждый штришок, ведь у нее ничего не осталось от родных, кроме воспоминаний. Только в воспоминаниях она черпала силы, чтобы жить. Горан говорил, а Галина слушала. Потом заговорила и она. Отец их погиб под Сталинградом, мать — под Белгородом, Горан это знал.
— Да… Странно устроена наша жизнь. Говорят, что человек привыкает и к радостям, и к горю. Человека больше учит горе… Отец был болен бронхитом, его не пускали на фронт. Он работал на оружейном заводе, работал до изнеможения… А потом ушел на фронт. Мы так боялись за него. Часто я слышала, как мама плакала по ночам. Когда он погиб, она стала проситься на фронт. Она была врач. Я осталась одна. Разве я могла ей сказать: «Останься дома»? Все Лялины сделали свое дело. Только я осталась. Что делать мне? Этот вопрос не дает мне покоя…
Горан слушал ее, и ему казалось, что он попал в другой мир, где все люди — и такие вот девушки и даже дети (тут ему вспомнилось: «Фриц идет, фриц!») — все другие, хотя и похожи на остальных людей в мире. Он машинально посмотрел на часы: нужно было расставаться. Но что-то удерживало его здесь, у этой единственной Лялиной, которую мучил вопрос, как ей стать достойной памяти своих родных.
— Мне… уже надо уходить…
