Галина не задерживала его, поправила ему воротник шинели, когда он оделся, оделась сама и сказала:
— Я провожу вас, а то вы можете заблудиться.
Горану нужно было ехать на Центральный аэродром, где остановилась болгарская группа. Галина знала, что никто не скажет иностранцу, где находится Центральный аэродром, если он захочет спросить у кого-нибудь из москвичей.
В троллейбусе она взяла билеты, Горан почувствовал себя неловко, но не стал возражать. Все потеряло для него свое значение, как только не стало Анатолия. А каково же сейчас этой хрупкой девушке? И вдруг Галина попросила его рассказать о Софии. Как странно, неужели это могло ее интересовать сейчас! Ему не хотелось ни о чем говорить, и только обычная любезность заставила его напрячь мысли. Оказывается, он не знает Софии, хотя много ходил по ней, летал над городом, защищал его с воздуха. Он рассказал об уцелевших памятниках, о Народном театре. Она слушала его с интересом.
— Народный театр? Наверно, такой же, как московский Большой театр? А какие оперы идут на сцене?
Он единственный раз ходил в оперу — это была «Кармен» Визе. Девушка заговорила об этой опере с таким знанием дела и так увлеченно, что Горан изумился. Но постепенно он начал ее понимать. Нет, Галина не играла в прятки сама с собой или с ним, она говорила сейчас о неумирающих ценностях, созданных человеком. Говорила, чтобы расчистить небольшой кусочек почвы у себя под ногами и встать на него, чтобы более уверенно идти по истерзанной бомбами и снарядами земле. И Горан вспомнил, что в самые тяжелые дни для Ленинграда и Москвы под носом у врага люди ходили на концерты и в оперу. И все больше ему казалось, что он попал в сказку, в какую-то необыкновенную страну. И девушка эта была как прекрасная фея.
Галина стала рассказывать о достопримечательностях своей любимой Москвы.
Когда они вышли на площади Дзержинского, она показала ему на большую букву «М», под которой был вход в метро, и сказала, что проводит Горана до станции «Охотный ряд», откуда он легко доберется до аэродрома.
Вечерело. К театрам со всех сторон спешили люди. Но для Горана это уже не было чудом.
— И театры воюют, — сказала Галина. — Только у них особый фронт.
На станции «Охотный ряд» она ему объяснила, что нужно выйти на станции «Аэропорт», на четвертой остановке, и подала руку, маленькую, загрубевшую на ладони руку — Галина работала на заводе, — и Горан не мог отпустить эту руку. Перед ним словно стоял Анатолий и спрашивал его: «На кого оставляешь ее?» А потом как будто бы добавил: «Ничего не бойся. Она здесь не одна». Горан посмотрел в ее глаза, отливающие темным синевато-стальным блеском. Галина осторожно высвободила свою руку, произнесла:
— До свидания… Поезжайте… На четвертой остановке выходите.
Когда Горан вышел из метро, он, вместо того чтобы перейти через шоссе, свернул, следуя за массой людей, вправо и пошел по небольшой улочке. Потеряв представление, где он находится, Горан спросил какого-то паренька лет четырнадцати, как попасть на Центральный аэродром. Паренек удивленно повторил последние его слова, осмотрел иностранного офицера, подумал немного и решительно сказал:
— Пойдемте со мной.
Но вместо аэродрома паренек вывел его на главную улицу, позвал оказавшегося поблизости милиционера и что-то шепотом сказал ему. Милиционер предложил Горану следовать за ним и привел его в стоящее неподалеку одноэтажное здание. Оставив Горана в длинной с несколькими скамьями комнате, он появился примерно минут через сорок. Похлопав по плечу погруженною в свои мысли болгарского офицера, милиционер сказал:
— Вы уж, пожалуйста, извините нас. А теперь мы можем показать вам аэродром.
Два дня в Москве пролетели так быстро и походили на сон. Какими мелкими виделись теперь Горану его прежние мечты, какими примитивными, ограниченными были его представления о мире. Часто он вспоминал о днях, проведенных в Германии, сравнивал то, что видел там и здесь. Тогда немцы упивались своими победами, и это делало их еще более надменными, наглыми, на мир они смотрели глазами завоевателей, на людей других наций — как на своих рабов, людей низшей расы. Горан был направлен в Германию, как офицер союзной Болгарии, но все, с кем он соприкасался, держались с ним высокомерно, с чувством явного превосходства. И вот сейчас он в Москве, в дни, когда Красная Армия одерживает победы, освобождает народы. Бесспорно, это вдохновляло советских людей, но не делало их алчными, не заставляло их смотреть свысока на народы других стран. Напротив! Советские люди очень доброжелательны, хотя они и знают свою силу и силу своей Красной Армии. Вот почему Горан чувствовал себя здесь среди своих.
Чем больше он размышлял о советских людях, тем больше понимал самого себя; он все время о чем-то мечтал, к чему-то стремился, но все его мечты касались только его самого, они были оторваны от чаяний его народа. А вот у советских людей не так — у них у каждого своя жизнь, но в это же время их помыслы и действия невидимо связаны в единое целое. Как они постигли это?
