— Тебе на стометровке с Анатолием Стрелецким бежать, — сказал Федор, — не подведи!
«Ну что ж! С Анатолием так с Анатолием, — весело подумал Семен, — не подведем!»
Наверное, там будут девушки. И, конечно, Надя…
И опять, как недавно, смутное ожидание неизвестного, хорошего вновь овладело им.
Действительно, что за пустяки такие: некрасив, не нравится девушкам… Мелочи. Надо стать выше этого. Вот как Федор.
Он быстренько оделся и уселся на берегу, улыбаясь, смотря на воду, гнавшую случайные обрывки бумаги, кусочки дерева, гусиный пух…
Вода была стремительна и так прозрачна, что солнце просматривало ее до дна.
Подошел Виктор с удочками.
— Ты что… такой? — спросил он. — Пятиалтынный нашел?
— А может, нашел, — загадочно улыбнулся, не поворачивая головы, Семен.
— На, полови рыбу, — после короткого молчания все так же хмуро сказал Виктор и, бросив удочки на землю, медленно отошел, заложив руки в карманы, поводя широкими плечами.
Семен проводил его любопытным, настороженным взглядом.
«Что за человек? — думал он. — Как будто неплохой парень. А напустит на себя…»
Он закинул удочку. Поплавок мягко шлепнулся о воду.
— Марина! Ребята! Где вы? — донесся голос Жени. — Прошу к столу!
Она вышла из-за кустов.
— Семен, ребят не видел?
— Поплыли вниз.
— Вот бестолковые! Аркашка этот вечно! На стадион опоздаем. — Она пошла по берегу. — Марина! Ребята!
Подошла Надя, постояла сзади Семена. Тот оглянулся. Лицо его было грустно и озабоченно.
— Садись, Надя, — с трудом произнес он.
Надя присела рядом.
— Ловится?
— Я только закинул.
Они некоторое время помолчали… От воды пахло свежестью и кувшинками; со стадиона доносилась далекая музыка.
Белый пух одуванчиков плыл по течению, легкий и неприлипчивый.
Ветер шевелил чуб на голове Семена. Надя, вдруг что-то вспомнив, тихо сказала:
— Семен, ты помнишь… — Она дотронулась до его руки. Он повернул к ней открытое, простое лицо. Она засмеялась и, тряхнув головой, продолжала: — Помнишь, как мы в детстве… пескарей ловили?
— Да, помню.
— Как хорошо! Детство!.. Хорошее детство…
И умолкла, уронив голову на колени.
— Надя… мы… давай пойдем, а? — чуть заикаясь, произнес Семен и встал.
Надя подняла удивленное лицо.
— Ты что, Семен? — и тоже поднялась и остановилась напротив, опустив руки. Потом оглянулась: от реки поднимались Аркадий и Александр Яковлевич, а чуть со стороны очень быстро шла Марина и, немного отстав, — Федор. Надя вновь повернула голову к Семену. — Что ты… что ты… чудак какой! — Она не договорила, взяла Семена за руку и, как ребенка, повела к поляне.
Несколько минут назад Марина, спустившись к реке, неожиданно натолкнулась на Федора. Он стоял одной ногой в воде, другой на берегу, брюки были подкатаны чуть выше щиколоток, через плечо висела майка. Изогнувшись, он ладонью, сложив ее лодочкой, водил в воде, пытаясь поймать увертливых серебряных мальков. Марина хотела повернуть обратно, но испугалась, что Федор услышит шаги, замерла.
После той памятной ночи, когда, возвратившись со свадьбы Аркадия и Жени, Марина простилась с Федором в коридоре, она избегала с ним встреч в институте. Ей было стыдно за то, что не сдержала слово, данное Федору в ту ночь: «Завтра скажу все». Почему она медлила? Зачем отдаляла решительный ответ? Да, она говорила себе, что до приезда Стрелецкого ничего не скажет мужу. Но ведь это было после, после, когда, простившись с Федором, вернулась в свою комнату и, лежа в постели, встревоженная беседой с Надей, вдруг поняла, что неловко сознаться себе в своем чувстве к Анатолию… А раньше, в коридоре, ведь твердо знала, что завтра все скажет Федору… Неужели так запуталась, что не может определить своих чувств?
Еще на свадьбе Аркадия и Жени ее вдруг охватила необъяснимая тревога: Федор танцевал, был весел, доверчив, прост… Он совсем не походил на вечно озабоченного Федора, которого Марина привыкла видеть. Ей представилось тогда, что это у Федора не настоящее, не его. Но сейчас, наблюдая за выражением его лица — он стоял вполоборота к ней, — она опять испытала то знакомое, тревожное и неоправданное, казалось ей, чувство. Оно было похоже на то ее состояние, когда сегодня, по дороге на реку, всмотревшись вдруг в Аркадия и Федора, она обнаружила странное сходство между ними — оба они с детски-трогательным смешным вниманием возились с собачкой. Марина тогда еще подумала, что в Федоре произошла какая-то перемена, не замеченная ею раньше. «Я была занята исключительно собой!» И сейчас простодушное, улыбающееся лицо Федора, его шевелящиеся губы, чуть прищуренный в лукавой усмешке взгляд — дескать, поймаю! — и вся его напряженно вытянувшаяся фигура, будто от того, поймает он рыбешку или нет, зависело все счастье его жизни; весь его вид возбудил в Марине знакомое, но более отчетливое, чем раньше, чувство тревоги. Федор вдруг рывком подался вперед, разрезал воду рукой.
— Ах! — сказал он с придыханием. И сила и решительность почувствовались во всей его фигуре. Потом опять замер.