И вот теперь, спустя целых четыре года, он снова увидел Илму.
А она продолжала с подчеркнутой театральностью:
— Что, неужели ты меня совсем забыл?
— Не буду мешать вам, — прошептала Ливия и выскользнула за дверь.
Юрис кое-как пришел в себя и, не зная, что делать, сказал:
— Как вы сюда попали?
— Видать, судьба, — еще раз вздохнула Илма. — Но почему ты говоришь мне «вы»? Мы ведь не чужие…
Она посмотрела на него своими круглыми темными глазами. Юрис рассердился. Еще что! Его ждет Инга, а эта чужая женщина вздумала устраивать семейные сцены…
Он взял себя в руки и резче, чем хотел, сказал:
— Знаете, это было слишком давно. И вообще мы с вами большими друзьями никогда не были.
Глаза Илмы стали еще круглее. В них что-то вспыхнуло. И она вызывающе спросила:
— Ты считаешь? А ребенок?
Юрису показалось, что он ослышался.
А Илма еще громче и настойчивее повторила:
— Ребенок тебя ничуть не интересует? Юрис все-таки не понял, о чем она говорит.
— Какой ребенок? — спросил он со злостью.
Илма выпрямилась.
— Твой ребенок, — трагически сказала она.
Юрису показалось, что в глазах у него потемнело. А низкий женский голос жаловался:
— Как я тебя искала… все это время. Сыну твоему уже четвертый год. А мне было так трудно одной… так трудно!
Она схватила его за руку. Юрис вырвался и, ничего не видя перед собой, вышел.
Тем временем Ливия вошла к Инге в библиотеку.
— Вот как получается, товарищ Лауре, — многозначительно усмехнулась она, — выгнали меня из собственной комнаты… Ну, что поделаешь! Кто бы подумал, что у товарища Бейки такая любовная связь… ведь она певица, артистка.
— Что? — спросила Инга пересохшими губами, подняв на Ливию ничего не понимающие глаза.
— Тсс! — тихо и доверительно ответила Ливия. — Оказывается, у него с нею сын… прелестный трехлетний мальчуган. У них там получился какой-то конфликт… ведь это теперь в моде… но ради ребенка они помирятся. Только прошу — никому ни слова, незачем подрывать престиж председателя… ведь он член партии…
Ливия продолжала болтать, но Инга уже ничего не понимала. Она вскочила и, без кровинки в лице, широко раскрытыми глазами смотрела на Ливию. Где-то рушился целый мир.
Она повернулась, коротко застонала и пошла к двери.
Ноябрьский ветер со свистом гнет и треплет деревья. В воздухе кружат последние листья уже не желтые и пурпурные — грязно-бурые, покоробившиеся, летят они над канавами и кустами.
Песни перелетных птиц уже отзвучали в дальней синеве; низко-низко, почти задевая вершины елей, над лесами и полями бесцельно бродят одинокие и печальные тучи.
Улетели и аисты с придорожного дуба, гнездо их будет пустовать всю зиму, до весны, когда они опять вернутся домой. Как раз от этого дуба вдоль дороги, до самого яблоневого сада «Вилкупов» — в длину и до старой риги «Бугров» — в ширину, густо и ровно зеленеет засеянная осенью рожь. Только бы она хорошо перезимовала, не сгубили бы ее морозы.
На пустынном свекловичном поле местами еще виднеются кучи зеленой ботвы. Их оставила бригада Силапетериса, и рядом с остальными хорошо убранными полями кучи эти бросаются в глаза. Но вторая бригада кое с какими работами вообще запоздала, и ей некогда думать о каких-то листьях.
По берегу Мелнупите словно промчалась буря. На земле — груды вырванных с корнем кустов. Луг избороздили тракторы, в ямах поблескивает черная вода. А по самой середине, точно борозда, тянется на пол-луга канава. Словно тут рылся огромный крот, раскидал в обе стороны темный дерн, но ему кто-то помешал, и он не закончил борозды. Залитая водой канава такая прямая, что любо смотреть на нее.
Осень. Но люди не знают свободной минуты. Уже третий день на дворе Гобы стучат топоры и поют пилы. Мастера из строительной бригады переделывают старый сарай — латают дыры на крыше и в стенах, ставят большие загородки и кормушки.
Терезе тащит охапки соломы и застилает свинарник. Затем она спешит на кухню, где в двух больших котлах парится мелкий картофель для свиней. Терезе снимает крышку и прямо пальцем тычет в кипящий котел. Картофель поспел. Она зачерпывает его и бросает в деревянный чан. Пар такой густой, что временами он скрывает и котел и плиту.
На ферме в «Салинях» Лапиниете кормит свиней сырой картошкой. Это, конечно, легче, не надо постоянно варить, но Терезе все же варит.
— Может, и так хорошо, — как-то сказала она председателю, словно оправдываясь, — но мне кажется, что свиньи картошку охотнее пареную едят. От нее проку больше и меньше нужно.
Видимо, это так, — у свиней Терезе суточный нагул обычно выше, чем в «Салинях». А может, дело не в пареном картофеле, а в том, что свиньи Терезе получают побольше крошеного сена, чем Лапиниете дает своим. Терезе накосила по обочинам дороги тучной отавы и высушила ее. Зависит еще и от того, хлещут ли поросенка хворостиной или почесывают его спину.