— Стихи пишет? — Анатолий вскочил, вспыхнул, выпрямился. — Разве так стихи пишут? Что это, жвачку жевать — стихи писать?
— А как — ты знаешь? — с веселым лукавством, любуясь товарищем, спросил Федор.
— Знаю! Вот как Маяковский — это стихи! — И, отступив шаг назад, он продекламировал, взмахивая рукой:
Блеснув глазами, Анатолий повысил голос:
— Вот стихи! А что у него, у Виктора? — И с издевкой, кривляясь, прочел:
— Бог мой! Он все отдаст! — Анатолий презрительно захохотал. — Щедрость нищего!
— Постой! — возмутился Федор. — Как ты смеешь, не зная человека…
— Смею! — крикнул Анатолий и вплотную подошел к Федору. — Знаешь, что он мне сказал вчера? Знаешь ты, нет?
— Ну?
— Было бы понятным, если бы я услышал это от тебя. Он сказал: «Слушайте, молодой человек. Вы напрасно крутитесь около Марины… У нее есть муж, ребенок…» А? Здорово?
И отошел, остановился у окна в выжидательной позе.
— Ну, здорово? Что ты молчишь? Или ты одобряешь это… заступничество?
Он не скрывал своих чувств к Марине ни сейчас, ни прежде, в деревне, когда Марина была девушкой. И все-таки Федор не испытывал неприязни к нему. Удивляло только вмешательство Виктора. Тот никогда не выражал особенно родственных чувств к нему, чем, впрочем, отвечал ему и Федор.
Пряча усмешку, Федор спросил:
— Ну, а если бы я тебя предупредил: не крутитесь, молодой человек?
Анатолий не ответил на вопрос. Невесело, спрятав руки за спину, он наблюдал за другом.
— Продолжай, продолжай, — угрюмо произнес он.
— Дурачок ты, — незлобиво сказал Федор. — Если у Марины есть чувство ко мне, — он чуть покраснел при этом, — сколько ты ни крутись, бесполезны твои хлопоты. Ревность — одна из отвратительнейших черт в человеке. Человек должен быть свободным — в мыслях, в поступках, в чувствах. Свободным и честным!
— Это у тебя не из книг? — подозрительно спросил Анатолий.
— То есть ты хочешь сказать: не мое? Я лгу? У меня не так?
— Да.
— Если б у меня было не так, я давно бы тебя спустил с лестницы, а Марине устроил бы сцену.
Анатолия, видно, не совсем уверил этот аргумент.
Он постоял хмурясь.
— Ну ладно! Наплевать и забыть.
В день отъезда Анатолий зашел к Марине проститься. Они были вдвоем в комнате.
— Ты приедешь летом? — спрашивала Марина.
— Если не заставят, не приеду.
— Кто не заставит?
— Институт. Партком. Для проверки договора, — односложно отвечал он.
Марина медленно подошла к нему, остановилась, опустив руки.
— Я хочу, чтоб тебя заставили, — тихо сказала она.
— А зачем? У тебя есть муж, ребенок. — В голосе его проступили насмешливые и жесткие интонации.
— Я не хочу думать о Федоре… — все так же, не меняя выражения лица, сказала Марина.
— Ты сошла с ума… — с расстановкой произнес Анатолий.
— Нет, — она качнула головой, — я все больше убеждаюсь, что лучше разойтись…
— Сошла с ума, — сразу побледнев, прошептал Анатолий, провел ладонью по лбу. — Я совсем с тобой поссорюсь.
Они некоторое время помолчали.
— А разве того, что раньше… у тебя ко мне уже ничего нет? — вдруг со спокойной улыбкой, мягко и светло оживившей ее лицо, спросила Марина.
— Нет, ничего нет! — почти крикнул он. Стиснув руку Марины, твердо сказал: — Подожди. Подумай. Не спеши! И… — Он помолчал, неотрывно глядя в ее глаза. — Прощай!
Тряхнув руку и тяжело повернувшись, вышел, успев расслышать ее последние слова, сказанные со счастливой улыбкой:
— Я буду ждать… Запомни!..
Придя к Федору, Анатолий жарко сказал:
— Ну, Федор! Если ты потеряешь Марину…
Он не кончил, сжал челюсти, глаза у него странно и зло посветлели.
— Потеряю Марину? — медленно и тихо переспросил Федор. — Ты это… что… откуда?
Изумление и ярость исказили черты Анатолия, он схватил Федора за плечи и сильно встряхнул.
— Слепой человек! Ты… не видишь разве?
— Подожди, Толя… Она тебе что-нибудь сказала?
— Все сказала, да! Но тут и говорить нечего — так видно. А ты, ты… Неужели тебе это не ясно?
— Мне? Я не знаю, Толя, — в совершенном замешательстве пробормотал Федор. — Она со мной перестала даже разговаривать.
— Вот, она перестала разговаривать! Так на что же ты надеешься? Вот-вот потеряешь ее, и сам будешь виноват.
— Но что же мне делать?
— Что делать! Уважай в ней человека… Не все родились подвижниками. Я давно б на ее месте сбежал.
— Одинока… — Федор тяжело опустился на стул. Печаль и тревога были на его лице. — Я догадывался об ее одиночестве. Но чем помочь? Она ничего не хочет от меня.
— Не знаю. Я не хочу ничего советовать. Я плохой советчик. Но смотри — может, не поздно поправить дело. А я к тебе уже долго не приеду!
