Это была молчаливая и упорная борьба, непохожая на те их минутные размолвки, когда он был намеренно сух с ней. Федор как будто предоставил Марине полную свободу в действиях. Он не подчеркивал равнодушия к ней — был сдержанно-ласков и ровен в обращении. Но уже ни один поступок жены не встречал с его стороны ни одобрения, ни осуждения.
«Ты самостоятельный человек, живи, как находишь лучше», — говорил его вид.
А выходило так: потянет ли Марину в театр — Женя Струнникова с подозрительным энтузиазмом подхватывает ее мысль, является невозмутимый Аркадий, и они втроем уходят в театр.
Столкнется ли она с трудностями в учебе — Надя Степанова с естественной и скромной готовностью, не ущемляя гордости Марины, спешит помочь ей.
Она теперь была постоянно в окружении товарищей.
Что-то вроде скрытого удовольствия или даже благодарности (наконец-то кончилась опека мужа!) читал Федор в ее несмелом, неспокойном оживлении.
Он хотел, ждал встреч, откровенного разговора и в то же время по какому-то предостерегающему чуткому велению сердца не торопил себя, боролся за Марину молчаливо, не пряча себя от ее глаз, но и не выставляясь назойливо.
Однажды столкнулся с ней в коридоре; страшно хотелось заговорить, взять за руки (милая, сердитая супруга, до каких пор все это будет продолжаться?), но стерпел; посторонившись, прошел мимо спокойный, поймав ее удивленный, растерянный взгляд. Точно в первый раз после долгого перерыва она вспомнила, что у нее есть муж, и удивилась, почему он прошел, как чужой.
Ночью Федор беседовал с Аркадием.
Да, мало еще полюбить. Любовь обязывает, ее надо воспитывать в себе. Аркадий говорил об этом сердито, укоряя друга.
— Знаешь что? — сказал он под конец. — Марину надо вовлечь в общественную работу. Я потолкую с Надей.
— Верно! — обрадовался Федор. — Поговори, пожалуйста!
Назавтра Аркадий посоветовал Наде предложить группе первого курса избрать Марину старостой.
Марина — старшая, строгая подруга — староста! Как это замечательно, и почему она, Надя, сама не догадалась!
И Марину первокурсники избрали старостой группы.
Марина не отказывалась от поручения — не позволяла гордость, — но в душе была раздосадована на подруг, особенно на Надю Степанову.
Женя Струнникова тоже выступала на групповом собрании. Она сказала:
— Марина подтянет дисциплину!
Сережка Прохоров засмеялся:
— Правильно, правильно. Пора.
Улыбаясь, он рассматривал Марину, будто видел впервые. Встретив ее взгляд, подморгнул. Марина, нахмурившись, отвернулась.
«Начинается!» — подумала она с раздражением, как будто Прохоров был виноват в том, что на нее свалилась обязанность старосты. Прохоров, судя по его энергичной поддержке кандидатуры Марины (он голосовал обеими руками, не переставая все так же широко и довольно улыбаться), ждал для себя каких-то выгод от этих выборов.
После собрания Сережка, смеясь, поздравил Марину:
— Доволен, доволен… Поздравляю!
Идя с ней в столовую, он распространялся о том, что «это убийство — начинать занятия в восемь часов. Почему бы не начинать в девять?»
— Понимаешь, крепкий детский сон по утрам, — с веселой откровенностью говорил он, — я уж и учебник по немецкому языку под голову кладу, чтобы отравить сон. Нет! Сплю, как сурок.
Нападая на прежнего старосту («формалист учитывает каждую минуту опоздания»), Сережка дал понять Марине, что он надеется: новый староста будет стоять выше этого.
Марина остановилась.
— За поздравление благодарю, — сказала она. — Что касается остального… Надеюсь, ты шутишь?
Прохоров мог разговаривать с кем угодно, не смущаясь, но перед девушками иногда неожиданно робел.
— Шучу, шучу, — буркнул он и, сердито насупившись, ретировался.
«Ну то-то!» — подумала Марина. Постояла, хмурясь, не понимая нового, овладевшего, ею чувства: доброжелательное, оно никак не вязалось с тем, что она испытывала часом раньше, сердясь на товарищей. «Ну то-то!» — повторила она про себя еще раз, как бы иронизируя над собой и находя удовольствие в этой наивной и веселой полуугрозе по адресу Сережки.
Ничего как будто не изменилось во внешнем поведении Марины. Как и раньше ее видели исполнительной студенткой и строго-сдержанной в отношениях с товарищами, так и сейчас казалось совершенно естественным, что она исполнительный и строгий староста. Марина поняла, что для нее не составляет особенных трудностей выполнять новые обязанности. В этом не было ничего удивительного. Существовал издавна заведенный порядок в институте, и все его ревностно поддерживали: любой, даже неопытный староста мог довольно успешно руководить группой, если он только во всем и постоянно опирается на этот порядок.
Наверное, это понимал Прохоров. При первом столкновении с Мариной (она не пустила его в аудиторию после начала занятий, закрыв дверь на ключ: Сережка опоздал на пятнадцать минут) он рассердился, но не на Марину; он сказал: «Ну и порядок!» С этого дня он перестал замечать старосту. И если смотрел на Марину, то с таким выражением, будто смотрел на пустое место.
