— Ну, а у вас, товарищ Прохоров, как? — спросил профессор.
— Я готов, — бойко ответствовал Сережка.
— Ага! Ну, прошу, прошу ко мне.
…В зачетной книжке у Прохорова появился новый размашистый и выразительный «неуд».
Подвели титры.. Они оказались старыми; лаборант приготовил свежие растворы. Сережка не мог этого знать. Савельич был скрытен и, пожалуй, лукав. Впрочем, никто не мог доказать, нарочно ли Савельич оставил на столе записи титров. Но Сережка их добросовестно списал, когда новый его приятель на минуту отлучился из лаборатории.
А Женя Струнникова сдала свои работы. Вернулась она от профессора радостная, торжественно объявила:
— Струнникова получила «хорошо»!..
Хорошо-то хорошо, а вот Сережкин «неуд» ее огорчил настолько, что у нее сразу пропало хорошее настроение. Она убрала рабочее место Прохорова, сдала его посуду Савельичу. Сережке самому было не до посуды.
Отозвав Марину и Надю в сторону, Женя рассказала им о титрах.
— Что же делать? — говорила Женя. — Опять «неуд»! Ведь исключат его из института!
— Ничего удивительного, — согласилась Марина, — по заслугам.
— Но мы-то, мы-то где?! — воскликнула Женя.
Надя поносила Сережку самыми отчаянными словами. Она пошла к Федору. Тот сказал, что Прохоров сам не понимает, до чего он докатился. Комитет комсомола передаст вопрос о нем на суд общественности института. Федор намекнул, что было бы неплохо, если бы появилась заметка о Прохорове в институтской газете.
Надя передала разговор с Федором девушкам.
— Заметку?.. — возразила Женя. — Я не понимаю, ему и так плохо, а вы — заметку…
Неожиданно за идею Федора — написать заметку — вступилась Марина.
— Федор прав, — сказала она. — Что значит плохо, Женя? Кто виноват? Он сам виноват, жалеть его нечего, только хуже делаем, когда жалеем. Не жалеть, а хорошенько проучить его надо. Совсем распустился!
Женя согласилась с доводами подруг лишь тогда, когда они приняли ее поправку: в заметке указать, что Сережка очень способный и на него надо обратить внимание.
— Я голосую, — сказала Надя. — Кто за то, чтобы написать заметку? — Они все втроем, улыбаясь, подняли руки.
— Опустить. Совещание закрыто.
Женя состроила рожицу и, картавя, с потешной важностью произнесла:
— От имени ди-рекции при-казываю… ра-зойдись!
Девушки расхохотались: они вспомнили коменданта общежития. Этой фразой по ночам он разгонял парочки в коридорах.
…К концу следующего дня Женя, подойдя к ящику институтской газеты, оглянулась и, заспешив, опустила конверт в щель. Возвращаясь, у дверей одной из аудиторий увидела Сережку Прохорова. Он стоял с товарищем — Борисом Костенко. Тот что-то рассказывал. Сережка слушал, беспечно дымил папиросой. Женя остановилась.
— Прохоров, почему куришь в коридоре? — сказала она. — Вон курительная, не видишь?
— Где? Не вижу. — Сережка снял очки, пронзительно вгляделся в противоположную стену, вытянув шею. — Прошу извинения. Я близорук, — и, сминая папиросу в пальцах, повернулся к Борису, засмеялся. — Понимаешь, Борис, девушки отравляют мое существование.
«Эх, так бы и стукнула по очкам, чтобы знал!» — подумала Женя.
В своем дипломном проекте Аркадий приступил к расчетам механического оборудования. Он редко обращался к Недосекину; тот, в сущности, лишь формально числился консультантом, но к компоновке продуктового цеха Сергей Львович проявил интерес. Поняв, что Ремизов остался верен своему решению и взял аппарат Трунова, Недосекин сказал:
— Чертежи продуктового цеха я не подпишу — это миф, рожденный упрямством. Я уже предупреждал, что он вызовет понижение ваших шансов на успех.
В тот же день Недосекин отправился к Трунову и заявил ему, что слагает с себя обязанности консультанта диплома Ремизова; не говоря об истинной причине своего решения, он объяснил это тем, что не намерен ждать, пока его освободят «сверху».
— А к этому все идет, — сказал он. — После того как Ванин отхлестал на конференции, вы, разумеется, по его указаниям делаете все, чтобы совершенно удалить меня от дел в институте. Что же, такова логика. Бей до конца!
Недосекин устало и недобро усмехнулся; отняв руку ото лба, он принялся рассматривать кончики пальцев, скорбно и презрительно поджав губы.
— Слова, слова-то какие! — покачал головой Трунов. — «Отхлестал», «бей до конца»…
— А я все-таки считаю, Антон Павлович, — перебив Трунова, опять заговорил Недосекин, — никому не дано право избивать меня публично.
— Опять «избивать»! Вот полюбились вам словечки. Никто вас не думал избивать. А убеждения ваши так и следовало публично осудить: вредные убеждения, чужие! — Антон Павлович нахмурился. — И незачем обижаться. Лучше прислушались бы к советам товарищей да проверили свои взгляды. И потом… — Антон Павлович неожиданно сердито вспыхнул, — когда берете в руки иностранный журнал, не забывайте, что вы советский гражданин! И не тащите в науку всякую дрянь и рухлядь под видом новинок!
— Знаете, Антон Павлович… С меня достаточно одной отповеди Ванина. На много лет.
— Ну, ваше дело, — буркнул Трунов.
