Вик нашелся сразу – появился из сеней с охапкой дров. Увидев Милу, улыбнулся:
- Доброе утро! Как самочувствие?
- Доброе, - эхом откликнулась она и, вспомнив про свои «украшения» на лице, засмущалась. – Все хорошо, голова не кружится, в глазах не двоится. А где?..
- Удобства во дворе. Ты же была там вчера. Забыла?
- Я про свою одежду. Ее надо застирать…
- Я бы предложил ее выкинуть. По-моему, там все испорчено безвозвратно, но, конечно, ты сама смотри. Пока ты спала, Галя принесла сумку с твоими вещами, она стоит под вешалкой. Надеюсь, там есть все необходимое на первое время.
- Галя?! – вспыхнула Мила. – Она в курсе, что я ночевала у тебя?
- О том, что произошла авария, уже многие знают, мы с тобой звезды интернета, - усмехнулся Вик, вываливая дрова на пол и открывая вьюшку. – Безруцкая одобрила наше решение, по которому мы не стали пугать стариков в пансионате. Считай, что ты на больничном.
Мила села на подвернувшийся стул, закрыв руками лицо. Ее планы хранить инкогнито и вести тихую неприметную жизнь окончательно провалились.
- А полиция?
- С полицией я тоже договорился.
- Это как? – она отняла руки, воззрившись на Соловьева, поджигавшего щепки в раскрытом зеве печной топки.
- Ты свидетель, не более того. Погибших опознали, это известные в городе нарушители закона. Я сказал, что они силой заставили тебя сесть в машину у супермаркета, желая повеселиться. Ты напишешь потом заявление, которое подошьют к делу. Небольшая проблемка вышла с твоим паспортом, но с места аварии его уже изъяли, он не будет фигурировать в протоколе. Тебе выдадут новый, абсолютно чистый. Просто надо будет немножко подождать.
- Чистый? То есть без пятен крови?
- Чистый – значит «официальный».
Мила представила, насколько сильно испорчен ее основной документ, и закусила губу. Но может оно и к лучшему? Может, еще и фамилию поменять заодно? Но тут она вспомнила, что Дима вроде как под следствием, и ей не надо больше бежать.
- Спасибо, Вик, - прочувственно произнесла она. – Ты сделал для меня очень много. Наверное, больше, чем кто-либо еще за всю мою предыдущую жизнь.
- Все это было несложно, - ответил он, прикрывая чугунную дверцу с императорским двуглавым орлом по центру. Встав, он пошел к микроволновке, установленной на узком кухонном уголке. – Есть вчерашние котлеты с макаронами и сегодняшняя гречневая каша с грибами от соседки, любезной Рузалии Ивановны. Ты что предпочитаешь?
- Я, наверное, буду кашу. И кофе, если можно.
- Конечно, можно. Ты пока одевайся.
- Да, я сейчас, - спохватилась Милка.
Накинув на плечи Соловьевскую куртку, висевшую на вешалке, и схватив сумку с вещами, она выскочила в сени. Одеваться она предпочла там, на холоде, однако, когда она вернулась, Вик признался:
- Прости, забыл сказать. За правой дверью есть еще одна маленькая комната, неубранная совершенно, но зато там теплее, чем в сенях.
- Ничего, я не замерзла, - соврала Милка.
Они сели завтракать. Разговор не клеился. Когда телефонный зуммер разорвал пространство комнатушки, девушка даже обрадовалась.
- Я отвечу? – Соловьев взглянул на экран смартфона.
Мила кивнула и отвернулась, показывая, что совершенно не собирается подслушивать. Вик отошел к окну, за которым виднелся корпус пансионата. Его прямая спина, обтянутая тонким свитером болотного цвета, выглядела на удивление напряженной.
- Я немного занят, Пат, - произнес он по-французски, - у тебя что-то срочное?
Мила встрепенулась, вновь услышав звуки французской речи. Соловьев говорил бегло, правильно и без акцента. Она подумала, что совершенно ничего о нем не знает.
- Да, я делаю, что могу, - сказал Вик в трубку, - и нет, тебе не стоит приезжать. Разумеется, она со мной, и мы оба в полном порядке… Прости, Пат, у меня дрова сейчас прогорят… Какие дрова? Представь себе, я должен дважды в сутки протапливать дом, и к романтическим посиделкам у камина это не имеет никакого отношения.
Вик убрал телефон и занялся печкой. В ее горячем нутре мощно загудело, наполняя дом сухим дровяным теплом. Милка допила кофе и рассеянно водила пальцами по изогнутой ручке на кружке. Кружка была основательная, совсем не кофейная, и на ее боку красовался смешной коричневый заяц.
- Ты хорошо говоришь по-французски, - наконец вымолвила она.
- Патрисия француженка. Привык говорить с ней на ее языке.
- Она за тебя волнуется и, наверное, немного ревнует.
Вик немного помолчал, прежде чем ответить:
- Это совершенно не то, что ты думаешь. Однако пришла пора все тебе объяснить.
- Не надо, - Мила сжалась, потому что уже успела нарисовать в воображении все те картины, что, по ее мнению, сейчас начнет расписывать Соловьев. Картины были неприятными, и она не желала слушать про его роман с французской подданной. – Я все прекрасно понимаю. Вы с Патрисией ищете артефакты Загоскина, ты стараешься ради нее. И подробности неважны.
- Подробности важны, - возразил Вик и, усевшись за стол напротив Милы, аккуратно взял ее за руки. – Выслушай меня, пожалуйста. Все очень и очень серьезно.
Мила отняла руки и зажала их между коленями. Она избегала смотреть ему в глаза:
