Ерин не был не милосердным, ни доброжелательным, ни сильным духом, ни мудрым, не умел убеждать… Словом, он не содержал в себе ни одного качества, которое должно было быть в священнике. Был усидчив… С таким же успехом он мог бы стать нотариусом или банкиром! Там тоже нужна была усидчивость! Пожалуй, даже больше, чем здесь… А здесь нужна была готовность выслушать и понять, готовность помочь и сопереживать. Нужно было уметь любить и чувствовать. А Ерин этого совсем не умел. С детства он всегда воспитывался с мыслями о том, что проявлять любые чувства на людях — неприлично и недостойно. С детства он каждый день слышал о том, что чувства — лишь низшая форма выражения своего отношения к кому-то. И с детства юный клир привыкал к тому, что это считалось нормой. А сейчас… Ерин совсем не был тем человеком, который мог бы стать кому-то духовным наставником. Даже в богов он, и то, уже не совсем верил — тому ребёнку удалось убедить его в том. Удалось. Возможно, Ерин сам когда-нибудь пришёл к той мысли, но… Клир должен был убеждать людей сам. Утверждать в их вере. Направлять их. Помогать им определиться в том, что именно им нужно. Он сам должен быть настолько твёрдо убеждённым в своей вере, что…
Ерин не относился к числу тех, кто был достойным представителем священства. Так он считал.
Люди выглядывали из окон, с балконов и приветствовали его, другие стояли перед домами и тоже кричали. Славили. Благословляли. Ерин слышал эти крики, их слова, обращённые к нему, слышал даже детские голоса в этом нестройном хоре. Когда клир проезжал мимо, толпа, славящая его, бросалась вслед за каретой, люди так же продолжали кричать. Все, кто только мог бежать, бежали за экипажем. Можно было даже услышать в этом всём гаме стук башмаков и чьё-то сбитое дыхание. Но, постепенно, голоса начали затихать, да и не слышно было уже, как кто-то бежал позади. Карета уже подъезжает к собору — догадался Ерин.
Двери кареты раскрыли, какой-то человек помог клиру спуститься на землю, не запутавшись в этих длинных золотых одеяниях. Почувствовать под ногами этот мягкий синий ковёр… Ерин прекрасно знал, что на него смотрят сейчас все, впрочем, его это уже давно не смущало. На других клиров тоже всегда все смотрели. Никто уже не обращал на это внимание. Так и должно было быть. Ерин шёл по этому, постеленному специально для него, ковру и всё же постоянно возвращался мыслями к тому, что он-то, достоин всех этих почестей точно не был. Ещё несколько шагов — и на ковре лежат специально выращенные и оборванные для этого бутоны белых роз.
На него смотрели тысячи пар глаз. И в некоторых взглядах он видел восхищение им. В первых рядах стояла и, небезызвестная ему, Алесия Хайнтс. Побледневшая. Сильно осунувшаяся. Измождённая. Её голубые глаза смотрели так устало… Ей следовало отдохнуть и подлечиться. Интересно, чем была больна эта девушка? Ерин одёрнул себя — уж сейчас то ему точно следовало думать совсем не об этом. Алесия Хайнтс… Клир не слишком любил её. Пусть он уже почти перестал верить в то, чему служил, воспитание, которое он получил, Ерин перечеркнуть не мог. Эта женщина была жертвой страшного порока, и он просто не мог относиться к ней лучше. Но её было жалко. Алесия когда-то была вполне милой и хорошей девушкой. Что же произошло с ней? Возможно, следовало спросить у кого-нибудь, кто знал её. Но Ерин вряд ли станет это делать. Хорошо, если он не забудет к концу службы об этой Алесии…
Где-то неподалёку стояла и принцесса Мария, дочь короля Джона и королевы Рэйны. Тихая темноволосая худенькая девочка. Её было так жаль… Ей следовало жить в дружной и крепкой семье, такой, какой была семья, в которой рос Ерин. Джон не был хорошим королём. И хорошим отцом тоже. Девушке, которую он выбрал на роль второй своей жены, не повезло. Ерину казалось, тот человек не может любить. Мария стояла в своём жёлто-зелёном платьице и, необычно спокойно и даже степенно для своего возраста, наблюдала за процессией. Её карие, как у отца, глаза, только без искры веселья в них, смотрели так грустно, что сердце у Ерина сжималось. «Малютка, которая никогда не плачет» — как-то давно сказал король Джон про неё. Она, действительно, казалось, никогда не плакала. Но была самым грустным ребёнком из всех детей, которых знал молодой священник.
