Анна хочет ответить хоть что-нибудь на его приветствие, но её муж целует её в лоб и выходит из столовой прежде, чем она успевает что-то сказать. Ей думается, что это чудовищно несправедливо — что она в таком положении чувствует себя так ужасно — отвратительно — одиноко! Ей хочется высказать всё Георгу — абсолютно всё. И про то, что она уже прекрасно знает про его любовницу, и про то, что ей хочется, чтобы он забрал Юту из пансиона миссис Кройн (или как звали эту ужасную женщину), и про то, что она хочет самовольно сесть в карету и уехать в столицу. Но она не успевает. Георг слишком редко появляется в Миртилле. А когда появляется — слишком редко заговаривает с ней, да и то, всегда выходит из комнаты прежде, чем Анна успевает ему что-нибудь ответит.
— Тебе стоит меньше утруждать себя, mon cher, — холодно произносит Хоффман уже вечером, в гостиной, не отвлекаясь от чтения книги, которой раньше она никогда не видела в его библиотеке, — это может дурно сказаться на ребёнке.
Она не слышит никакого участия в голосе своего мужа. Лишь эта совершенно отвратительная сухая забота, которая так противна была ей в нём. Ох! Если бы она только знала, что он за человек до своей свадьбы с ним!.. Чёрствый, равнодушный, холодный! А ей — в её-то положении — хотелось ласки, любви, внимания! Почему он был так жесток к ней? Лучше бы он кричал, ненавидел!.. Всё лучше этого снисходительного равнодушия к ней. Всё лучше того презрения, которое он к ней испытывал — а он испытывал, графиня в этом нисколько не сомневалась.
Потому что она обычная слабая и жалкая женщина, которых он презирал, как признался ей однажды до свадьбы.
Анна кривит презрительно губы. Ей думается, что она смогла бы простить ему его нелюбовь к ней, если бы он не умел любить вовсе. Но он умеет. И он любит. Некую Мари, которую он зовёт к себе в своём каждом сне. Анна вполне могла простить Георгу его равнодушие к ней, если бы он не любил никого. Но всё дело было в том, что в том, как он звал ту девушку, было столько боли, столько какого-то душевного трепета, что графине становилось ужасно больно из-за того, что она никогда не будет такого удостоена. Ей не остаётся ничего, кроме того как кривиться от злости. Или делать вид, что всё в полном порядке. Да, пожалуй, второе лучше — так хотя бы она не выглядит в его глазах такой жалкой и слабой.
— Мне нисколько это не в тягость, — старается улыбаться Анна.
Так, пожалуй, легче. Легче — притворяться, что всё в полном порядке, что она нисколько не обижается на него, что ей не за что на него злиться. И Георг не будет так видеть всех её страданий из-за её собственной глупости. Это будет легче. В конце концов, её муж не был никогда близок ей настолько, насколько был близок Леон. Тот всегда знал, когда Анне плохо. И никогда не отстал бы от неё, не выяснив, из-за чего она переживает. Наверное, именно поэтому с братом было так… легко. Даже тогда, когда он упрямился, когда вытворял невозможные, сумасшедшие вещи.
С Георгом всё — совершенно — иначе.
Она ждёт, что муж что-нибудь ответит ей на это, но он лишь кивает и снова с головой погружается в чтение тех документов, которые привёз из столицы. Анна хмурится и понимает, что, пожалуй, всё её горе было в том, что даже те одинаковые и скучные бумаги графу дороже, чем она.
— Я тебе здесь совсем не нужна, — вздыхает графиня, подходя к окну. — Я тебе, кажется, и вовсе не нужна.
Анна чувствует себя так одиноко, как никогда ещё в жизни себя не чувствовала. Она снова смотрит в окно и снова видит рабочих, что строят новое крыло к их дому. И это всё графине кажется настолько бессмысленным, настолько ненужным, что она уже едва способна терпеть этих людей. Миссис Хоффман страстно желает этого — чтобы строители уже убрались из Миртилле. Если бы их не было, ничего уже так сильно не раздражало бы её. Даже муж со своими редкими визитами и утренними газетами. Даже неряха Ребекка, читающая втихаря в библиотеке книжки про принцесс (книжки эти были с картинками, Георг покупал их для Юты, Анна знала это).
Графиня Хоффман чувствует горячие руки на своих голых плечах — пусть её муж и был против корсетов, открытые плечи она сумела отстоять в своём гардеробе даже несмотря на весьма прохладную осень. Анна чувствует, что её мягко, но крепко прижимают к себе, что целуют осторожно и даже почти что нежно в макушку. Графиня оборачивается к нему, пытаясь понять, что именно Георг хочет ей этим сказать.
— Что же ты говоришь такое, mon cher[88]? — спрашивает её муж, улыбаясь одними краешками губ.
Смешно… Ему смешно! Анна чувствует себя совершенно несчастной в Миртилльском его имении, чувствует себя в полной мере одинокой — одна, совершенно одна, без своих друзей, без сестёр, без братьев, без Леона, без отца… Да что там говорить, часто — и без мужа тоже. Миртилле — провинция, в которой не найти ни одного достаточно образованного человека, в которой не сыщется хотя бы сносной замены её столичным друзьям. И он уезжал! Бросал её — ожидающую ребёнка — совершенно одну в этом незнакомом, чужом для неё месте!
