Графиня тяжело вздыхает и выходит из комнаты. Спуститься из комнаты она сейчас едва ли в состоянии, поэтому все те помещения, в которая она должна и может заходить, находятся на втором этаже. Включая столовую и две малые гостиные. Анна с какой-то злостью думает о том, что муж не позволяет ей даже пройти по лестнице лишний раз, что её просто выводит из себя.
Её муж сидит в столовой и равнодушно ковыряется вилкой в том завтраке, который ему принесла Ребекка — эту служанку, впрочем, давно следовало уволить за нерадение. Анна со злостью смотрит на эту светловолосую хрупкую девушку в простеньком льняном платьице. Ребекка улыбается и тотчас кланяется графине. Впрочем, Анне это совершенно безразлично. Ребекка раздражала её. Хрупкая, чересчур миловидная, чересчур вежливая и послушная. Единственное — вместо работы порой занималась сущими глупостями. Не раз Анна заставала её за книжкой в библиотеке. Тогда как девчонке следовало протирать пыль или подавать на стол. Анна сама когда-то исполняла обязанности почти что служанки при дворе королевы Риделт. Ей никогда не позволили бы такой вольности — читать в то время, когда она должна выполнять свои обязанности. А Ребекка… Ребекке её муж позволял столько, что… Анна непонимающе хмурится, а потом довольно быстро подходит к столу, чтобы высказать этому ужасному, отвратительному человеку всё, что только она способна о нём думать в своём невыносимо тяжёлом положении, которого никто не хотел понять. Она идёт настолько быстро, насколько только способна идти.
Порой графине кажется, что её лечащий врач чего-то недоговаривает.
Шёлковые длинные юбки её платья слишком шуршат, чтобы Анна могла как следует сосредоточиться. Но шелест юбок отчего-то ей нравится. Нравится, что её присутствие можно заметить… И ей нравится цвет этого платья — ярко-сиреневый. Она бы обустроила всё поместье в своих любимых цветах — сиреневом и голубом. Вот только муж «не позволяет ей перетруждать себя». Анна чувствовала бы себя куда лучше, если бы Георг не отправил Юту в женский пансион. В конце концов, можно было нанять ей гувернантку. Девочка была достаточно талантлива и достаточно покладиста, чтобы учиться дома. Даже в то время, когда Анна ждала ребёнка. Юта была милой. И заботы о ней отвлекли бы графиню от того невыносимого ожидания, в которое она была погружена.
— Почему поднялась слишком рано? — спрашивает Георг равнодушно за завтраком, с таким же безразличием глядя на неё, как и на подгоревшую немного яичницу в своей тарелке.
Он, как и всегда, холоден к ней. Старается быть неравнодушным. Но что проку от его стараний. Будто бы они хоть как-то облегчают её участь. Анна уже успела смириться с тем, что её муж — сухой, чёрствый человек, но… Можно было привыкнуть к его замкнутому образу жизни, к его тяжёлому характеру, который, впрочем, он старался не проявлять при ней, к его постоянной холодности, к его равнодушию. Можно. И Анна почти привыкла ко всему этому. Девушке нельзя было жаловаться ни на что из этого списка — в конце концов, замуж за графа Хоффмана она вышла только из-за его огромных денег. Но было в нём что-то такое, чего она не могла понять и, следовательно, не могла и простить.
Порой, когда они всё же спали ночью в одной постели, что теперь бывало крайне редко, он шептал во сне имя. Не её. Он звал к себе некую Марию и почти что рыдал. И самое отвратительное, что Анне стало жаль его. Да видит небо — она спокойнее приняла бы новость о том, что у её мужа есть любовница, если бы могла не испытывать к нему жалость за это. Но ему было плохо. И Анне было ужасно жаль его. И, пожалуй, именно потому графине порой казалось, что она просто ненавидит собственного мужа.
И её не раздражала бы и не ранила его холодность так сильно, если бы она не знала, что он умеет быть неравнодушным к тем, кто ему на самом деле дорог.
И порой графине хочется, чтобы он не убивал её ещё и этим своим великодушием, которое в нём теперь так противно стало ей. Что угодно лучше этого снисходительного отношения к её слабостям, капризам, прихотям. Что угодно. Даже самая жгучая ненависть. Даже самое леденящее равнодушие. Что угодно. Но Анне тяжело постоянно чувствовать, что она должна быть благодарна ему за его доброту. За его беспокойство, которого он, разумеется, не чувствовал на самом деле, но которое всегда показывал. За его внимание, которое было ей оказано.
