Вьюга, вьюга, вьюга… Летящий в глаза ослепительно белый снег. Красивый, холодный, бесполезный… Сверкающий и ненужный никому снег. В нём не было никакого — ровным счётом никакого — прока. Пусть себе несётся в вихре. Только бы не попадал за ворот старого пальто. Да и то… Какая разница? Каким бы ни был сильным ветер — всё равно придётся выйти на улицу и дойти до опостылевшего здания, что теперь было единственным домом для него.
Разве что-то могло быть более подходящим жилищем для такого безразличного старика, как он, нежели эти серые каменные своды? В здании, которое было закреплено за ним одним, было больше полутысячи комнат. Из них — пять его личных приёмных, четыре кабинета, из которых он пользовался только одним, семь прекрасных залов, из тех, что освещаются доброй тысячей свечей за один вечер… И сад прямо под окнами. Прекрасный сад, который летом переливался множеством цветов — маленькая Лирта любила цветы, и он, когда она была совсем ещё крошкой, распорядился высадить прямо перед окнами его кабинета множество сортов роз, нарциссов и лилий, чтобы она не убегала гулять в парк, когда ему приходилось брать её с собой на работу. Теперь уже сад был не таким прекрасным, как при её жизни — Милана куда лучше понимала в цветах, чем он. А он… Что он может сделать с этим цветником, если названий половины из растений не знает?
Но сейчас сада почти не видно — и дело не только в том, что всё покрыто снегом. В такое раннее утро в городе ещё очень темно. Почти что ночь. Пусть министр сегодня и пришёл несколько позже, чем обычно. Всю ночь ему снился Яков. Он то улыбался, то слёзно умолял о чём-то. Впрочем, Яков снился Делюжану исправно — около двух-трёх раз в неделю. И сердце разрывалось от боли каждый раз, когда он видел это живое лицо, на котором будто бы читалась печать здоровья и силы — совсем не такое, какое ему приходилось видеть в те страшные несколько дней, когда Яков так мучительно умирал. Порой ему казалось, что сын зовёт его за собой. Порой — казалось, что строго смотрит на него и качает головой каждый раз, когда руки сами собой тянулись к заветному револьверу или к такому желанному пузырьку с ядом. И это нельзя было назвать странностью. Странным было то, что ни Милана, ни Лирта ему никогда не снились.
