– Разозлил? – Я захлебнулся смехом. – Да я его даже не видел. – Вот это было чистой правдой. – Я заметил его нож у горла раньше, чем его самого.
На галерею вышел Гилфорд, и я замолчал. Я резко встал с табурета, так резко, что даже закружилась голова. Ноги казались мягкими и безвольными, и мне пришлось опереться рукой на один из деревянных столбов, чтобы не упасть.
Капеллан был все в той же куртке и клетчатых штанах, в которых он уехал из Эофервика, его волосы были распущены и местами спутались.
– В чем дело? – Он посмотрел на меня и остановился, должно быть, заметив мою щеку; на его лице появилась озабоченность. – Ты ранен, – сказал он.
– На меня напали, – категорично заявил я. – Сегодня ночью у церкви Святого Эдмунда.
Я внимательно наблюдал за ним, надеясь, что его лицо даст мне ответ, но оно выражало только сочувствие.
– Кто напал?
Я не ответил, все еще пытаясь определить, может ли он что-то скрывать от меня, но ничего не нашел.
– Какой-то рыцарь, – Эдо решил ответить за меня.
Глаза капеллана широко раскрылись.
– Это правда?
– Я так и сказал, не правда ли? – Подтвердил я.
– Ты знаешь, кто это был? Как его имя?
Я все еще смотрел ему в лицо. Или он умел контролировать себя лучше, чем большинство людей, или это действительно был не он.
– Нет, – в конце концов сказал я.
– Как это случилось?
Вернулся Осрик с деревянным блюдом в одной руке и маленьким котелком в другой. Котелок он сразу подвесил над огнем, а блюдо с хлебом и мясом поставил около меня; мой желудок с готовностью издал глухое бурчание, но я проигнорировал его.
– Не важно, как случилось, – сказал я.
Щеку опять дернула боль, и я приложил руку к порезу.
– Все еще кровоточит? – Спросил Гилфорд, подходя ближе.
– Ничего страшного, – ответил я, отходя от столба и садясь на табурет. – Почти нет.
Если я видел не Гилфорда, то кто же это был. И кто нанял тех людей?
– Порез выглядит глубоким. Дай мне посмотреть.
Он присел на корточки рядом со мной, вытащил из рукава лоскут ткани и осторожно приложил к моей щеке.
– Ничего серьезного! – Повторил я, резко отворачиваясь от него к очагу.
Гилфорд отшатнулся, по его растерянном взгляду я понимал, что это не мог быть он. Гнев неожиданно вспыхнул во мне, и я почувствовал себя дураком. Я собирался обвинить в заговоре священника, человека Бога и Церкви, который всего три недели назад вылечил меня от лихорадки. Того самого священника, который был капелланом и исповедником человека, являвшегося сейчас моим лордом.
В зале стало тихо, только булькала похлебка над огнем и потрескивали поленья в очаге. Я чувствовал на себе недоуменные взгляды и спрашивал себя, что они сейчас думают.
– Ничего страшного, – повторил я на этот раз более спокойно. Я плотнее уселся на табурет, оторвал корочку хлеба и обмакнул ее в котелок. – Просто мне нужно поесть, а потом отдохнуть. У нас впереди еще одна поездка. Еще несколько дней пути.
Я откусил хлеб. Густой и наваристый бульон из соленой рыбы, не слишком вкусный, но вполне съедобный. Он был горячим, и это было главное, хотя, возможно, это вспышка гнева помогла мне согреться, потому что я обнаружил, что перестал дрожать. Я налил немного в деревянную миску, заботливо поданную Осриком, и поднес ее к губам, медленно потягивая варево.
– Мы должны сразу же отправить сообщение городскому риву[14], – сказал Вигод. – Мы могли бы подать заявление в суд.
– На каком основании? – Ответил капеллан. – У нас нет никакой раны, если не считать царапины на щеке.
– Нарушение мира короля, – предложил Уэйс. – Этого не достаточно?
– Это не принесет нам ничего хорошего, – сказал Гилфорд. – Без имени виновного мы ничего не добьемся.
Управляющий вздохнул.
– Ты прав. И ждать суда в Лондоне придется не меньше двух недель.
– К этому времени мы должны будем идти на север с армией короля, – согласился я, побежденный.
Я ни на волос не приблизился к догадке, кем были те люди, и не видел способа найти их.
– Я схожу утром к риву, – сказал Вигод, очевидно, почувствовав мое разочарование. – По крайней мере, попытаться стоит.
Вскоре зал начал пустеть, один за другим рыцари отступали на свои постели, пока я не остался единственным бодрствующим перед очагом. Я еще некоторое время сидел перед огнем, выгоняя из тела остатки холода. Слуги принесли еще дров из поленницы во дворе, и я постепенно подкладывал их в гудящее пламя, пока окончательно не просох и не прогрелся. В конце концов, я оставил огонь гореть, как ему хочется, и лег на спину, глядя на балки и доски потолка. Тело болело, мышцы требовали отдыха, но разум бодрствовал, когда я коснулся креста на шее. Я ясно видел перед глазами весь бой: каждый удар клинка, каждый выпад и толчок. Именно тогда я вспомнил, что оставил свой меч у церкви. Я не собирался идти за ним прямо сейчас, это могло подождать до утра.
Когда мы прибыли в Лондон, у меня ненадолго появилось ощущение, словно я возвращаюсь домой. Однако, теперь я ничего не хотел так сильно, как убраться отсюда поскорее.
