Следующую неделю Верочка прожила будто во сне. Ей казалось, что кто-то другой, похожий на нее, ухаживает за сыном, гуляет с ним в парке, послушно гладит детское белье, готовит обед к приходу родителей. Без них, конечно, было бы проще: можно было бы не притворяться и не скрывать, что все ее существо замерло в ожидании звонка в дверь. Свою будущую жизнь она видела, будто на экране телевизора. Несчастная и брошенная женщина, чья жизнь уже окончательно потеряла смысл. Кто она без Паши? Что с ней будет? Ей было больно смотреть на сына: из-за собственной глупости она обидела мужа и лишила общения с малышом. Очень хотелось бежать к дедушке и рассказать ему о случившемся, но он в последнее время часто уезжал: болела его двоюродная сестра, со дня на день ждали трагического финала, и Верочке было стыдно беспокоить деда своими женскими переживаниями. Он был как раз таки единственным, кто не сказал ничего дурного насчет выбора внучки. Дал свое благословение, пожалел, что бабушка не дожила до такого радостного события, и пожелал молодым счастья.
Каждый день она гуляла с сыном у озера и прятала грустные заплаканные глаза от знакомых. Девчонка из параллельного класса тоже гуляла с годовалой дочуркой. Максюша больше всего на свете интересовался детьми и животными, его тянуло к малышке, а Верочка, боясь расспросов про мужа, стала сторониться этого общения. Она намеренно выходила позднее или раньше, чтобы пройти эти два круга вокруг озера в полном одиночестве. Еще она знала, что мамино и папино молчание не предвещало ничего хорошего. Они притихли, даже перестали ссориться, будто искусственно сдерживали свои чувства, щадя ее или выжидая решение, которое дочка примет сама. Вера решать ничего не хотела. Она просто жила ожиданием, но Паша не возвращался. Он даже не позвонил, не поздравил папу с днем рождения. Прекрасно зная мужа, Верочка понимала: не было в этом никакого злого умысла. Он просто забыл. Родители, напротив, усмотрели в этом Пашином молчании демонстративный акт.
Ранним утром воскресного дня, оглянувшись вокруг – улица была совершенно безлюдной, только широкие волны ветра шелестели опавшей листвой и цветное марево неподвижно висело над городом – Вера решила прервать это томительное ожидание и поехать к мужу сама. Закутав сына в теплый комбинезон, она придумала себе длинную прогулку в город. Новое темно-серое пальто ладно сидело на ее стройной фигурке. Бирюзовый беретик, украшенный металлической брошкой, удивительно ей шел, и Верочка сама себе очень нравилась. Родители еще спали в своей комнате, и они с сыном бесшумно выскользнули из квартиры, избежав назойливых расспросов.
Не было терзаний и вопросов (что же такое сказать?). Не было обиды из-за его нелепой выходки и дальнейшего молчания. Только уверенность, что они обязательно бросятся навстречу друг другу и простят все сказанное и содеянное, ведь у них есть сын, который навсегда сделал их родными людьми. Паша, наверное, мучается сам, и только глупое мужское самолюбие мешает ему пойти навстречу, сделать этот первый шаг, а она удивит мужа и порадует таким неожиданным утренним появлением. Они обнимутся с неистовой силой, заплачут и помирятся, а потом, как ни в чем не бывало, дружной семьей позавтракают вместе и пойдут гулять, держа малыша, уже делающего первые шаги, за руки. Он расскажет, как скучал по жене и сыну, как долго тянулись эти дни, какой невыносимой была эта неделя, а Верочка не скажет ничего такого, что может все испортить, ведь она так его любит, своего Пашу!
Дальнейшее она вспоминала как множество фотографий, промелькнувших перед глазами. Она их успела увидеть и запомнить на всю жизнь, прежде чем выбежала с ребенком на руках на улицу. Они, эти кадры, являлись по ночам непрошенными и незваными гостями, теребили ее больную душу и заставляли крепко сжимать в объятиях маленького сына.
Поразило удивленное лицо свекрови, открывшей ей дверь, ее испуганные быстрые объяснения, бегающие глаза, тревожно озирающиеся вокруг. Руки тянулись к маленькому внуку, а глаза чего-то боялись. Нет, Пашеньки нет… Остался на работе, ночное дежурство. Как жаль, и мне пора уходить. Сейчас вместе с вами и выйду: хотела на рынок утречком сбегать. Как вырос внучок, а не видела его всего-то две недели или три… А я все думаю: позвоню и напрошусь в гости, а вечерами сил уже нет. Здоровье стало не то. Отчеты, Верочка, жить мне не дают. Паша не говорил мне, что у вас там произошло, но все обязательно наладится, всякое бывает, дочка. Торопливые нервные руки хватались за пальто и надевали сапоги, даже не впустив их дальше прихожей. Подержи-ка малыша, я оденусь и выйду с вами, по дороге и поговорим.
И вдруг, как в плохом кино, как в старом анекдоте, дверь Пашиной комнаты слегка приоткрывается, и он, румяный, голубоглазый и заспанный, в трусах и в мятой футболке, с торчащими волосами, спрашивает мать, прежде чем успевает заметить Верочку с сыном:
– Кто там, ма?
Валентина Викторовна хватается за сердце, смотрит виноватыми бегающими глазами на Верочку и бормочет:
– Прости меня, девочка. Не со зла я…
