Мужчины стоят ко мне спиной, слишком поглощённые своим разговором, даже не замечают, как я подхожу. Они, негромко смеясь, наперебой прощаются с Профессором. Среди них и весёлый журналист, который, пожимая Профессору руку, что-то шепчет на ухо. Потом я ловлю на себе его любопытный взгляд. В конце концов они садятся каждый в своё такси и разъезжаются. Я остаюсь один на один с Профессором. Он вышагивает по крыльцу пьяный и обозлённый, вероятнее всего – на меня. Щёлкает зажигалкой. В одной руке у него зажжённая сигарета, в другой – бутылка шампанского, из которой он периодически отпивает. Я смотрю, как он пошатывается. Он чем-то озабочен. Ему плохо со мной, и я не знаю, что сделать, чтобы ему стало лучше. В натянутых между деревьями проводах пощёлкивает электричество. Огоньки тревожно мигают. Я вдыхаю сигаретный дым вместе с зимним воздухом. Подъезжает такси.
– Поехали, – говорит он напряжённо и щелчком отбрасывает сигарету.
Мы садимся – он на переднем сиденье, а я, как всегда, сзади.
– Ты пьяная, – тон его голоса становится обвиняющим.
– Вовсе нет, – отвечаю я, хотя да. Страх сводит живот.
– Я просил тебя только об одном – не напиваться. Неужели это так сложно?
– Но я не напивалась, – я, не отрываясь, смотрю на приборную доску, чтобы не заплакать.
– Это мой день рождения. Ты не можешь в мой день рождения выполнить одну мою просьбу?
– Родион Родионович, я трезвая. Я выпила совсем чуть-чуть, за компанию.
– Ты умудрилась испортить мне день рождения. Пришли мои друзья, я хотел хорошо провести время, а вместо этого смотрел, как ты напиваешься.
Снег сменился дождём. В пелене дождя скользят тёмные тени. Я ощущаю себя больной и вымотанной. Ничто не предвещало такого финала, хотя весь вечер был проникнут смутной тревогой, перемежаемой всплесками бурного веселья. Я до сих пор не понимаю, что сделала не так. Проклинаю себя за слабость. Я была такой всегда, сколько себя помнила – беспомощной и хронически неуверенной в себе.
– Родион Родионович, пожалуйста, я люблю вас.
Он делает несколько приличных глотков и, размахнувшись, бросает пустую бутылку в окно, как пират швыряет за борт бывшего, но ещё живого, с кляпом во рту, лоцмана. Стекло разбивается о тротуар и разлетается на тысячу осколков. Сцена тревожная, опустошающая, очень эффектная.
– Это худший день рождения в моей жизни! Поздравляю, это достижение для мелкой соплячки.
Я молчу. Всхлипываю. Он пристально смотрит сквозь лобовое стекло на дорогу.
– Пожалуйста, Родион Родионович, простите меня. Я сделала кое-что для вас, – я поднимаю юбку выше колен, открывая татуировку.
Он дёргается, словно я его ударила. Смотрит через плечо. Я жду, что он остынет. В ответ он хмурится.
– Наколка? Что там написано?
– Мастер-фломастер.
– Ты не слышишь, что я тебе говорю?
Мои губы шевелятся, но не издают ни звука.
– Это всё для тебя, не для меня. Мне наплевать на наколку.
– Простите.
– Как я устал! От тебя! Ото всех!
Он ничего больше не говорит. Машина останавливается возле светофора на перекрёстке, где встречались Покровский бульвар и улица Воронцово Поле. Впереди прогромыхал трамвай. В конце концов он говорит:
– Выметайся! Дальше сама.
Я нерешительно, умоляюще поглядывая на него, берусь за ручку двери. Поняв, что он не собирается меня останавливать, открываю дверь и выбираюсь наружу. Я иду, заплетаясь на слабых ногах, куда глаза глядят.
– Куда ты пошла? Не в ту сторону! – выкрикивает он из открытого окна, и машина под рокот шин уезжает.
Я чувствую одновременно и панику, и облегчение от того, что легко отделалась в этот раз и высадил-то он меня почти рядом с домом. Только где этот жуткий, тёмный дом с мышами? Но тут же чувствую себя виноватой за то, что он выбрал меня, а я не оправдала его доверие – подумать только, я умудрилась испортить его праздник и даже не заметила как.
Я стучу зубами, ощущая что-то похожее на холод, но продолжаю идти неведомо куда. Я делаю немыслимо большой крюк и чудом добираюсь домой.
Порой я размышляю о том, как всё могло бы сложиться, поступи я правильно. Если бы я не пила. Что было бы тогда? Всякое могло быть.
Чуть сколотый кончик его переднего зуба с уголка тёмный, будто в детстве он хлебнул чернил, как, бывало, мы баловались на уроках, пока учитель географии рассказывал о траектории распространения верблюдов в России; время от времени передавали по рядам смешные записки на огрызках вырванных из тетради листов; то здесь, то там вспыхивал приглушённый смех; метко стреляли из ручек в круглую спину согбенного новичка шариками жёваной бумаги; и через стержень, краснея и тужась, да так, что закладывало уши, пытались втянуть в себя синих чернил, что до появления непозволительно роскошных гелевых ручек сделать было далеко не просто. Я не могла не смотреть на этот зуб – он так и манил прикоснуться к нему кончиком языка и придавал ему нечто густав-малерское.
