В середине дня Маршаль отправился на поиски Жака – любимого садовника короля. Строительство, заглохшее осенью, возобновилось и даже приобрело больший размах. Строители трудились на стенах и крыше, заканчивали фундамент для новых пристроек. Невзирая на зиму, работа кипела и в саду, где рыли новые пруды и прокладывали новые дорожки. Жака Фабьен отыскал на скамейке. Садовник с аппетитом закусывал куриной ножкой.
– Ты знаешь, кто я? – без обиняков спросил Фабьен.
Прежде чем ответить, Жак вытер рукавом жирные губы.
– Как не знать, господин Маршаль? Знаю и кто вы, и чем занимаетесь.
– Я заметил, ты часто говоришь с его величеством.
– Стало быть, вы и за королем шпионите?
– Не за королем, а за теми, кого ему угодно включить в число доверенных лиц.
– Я, господин Маршаль, служил еще его отцу.
– Настало время послужить сыну.
– Так я этим уже который год занимаюсь.
– Я говорю не про вскапывание клумб.
Жак отвел глаза, потом снова посмотрел на Фабьена:
– Говорите, чтó от меня требуется.
Софи разложила на кровати несколько платьев Генриетты, из которых ее госпоже предстояло выбрать одно.
– Что нового при дворе? – спросила Генриетта.
– Все только и говорят про завтрашний бал-маскарад.
В спальню Генриетты вошла коренастая круглолицая служанка с подносом. Она принесла бульон, прописанный Клодиной, и тарелку с ломтиками хлеба.
– Ты ведь у меня совсем недавно. Напомни мне свое имя, – попросила Генриетта.
– Мари, ваше высочество.
– Спасибо, Мари. Теперь я запомню.
Служанка торопливо сделала реверанс и исчезла.
Утро рисовало на полу королевской спальни прихотливые узоры из полос света и теней. Проснувшийся Людовик с наслаждением потянулся, откинул одеяло и лишь потом открыл глаза. Возле постели стоял Филипп. Чуть поодаль застыл Бонтан. Лицо первого камердинера было непроницаемым.
Людовик сел на постели, моргая и сбрасывая последние остатки сна.
– Доброе утро, брат. А что ты здесь делаешь?
– Пришел взглянуть на спектакль.
– Ко мне в спальню?
– Да. Пьеса называется «Утренний подъем». Это комедия нравов с трагическими оттенками.
Сказанное заинтриговало Людовика. Он встал с постели. Цирюльник уже ждал его, чтобы побрить. Король уселся на стул, цирюльник щедро намылил ему щеки и принялся за ежедневный ритуал. Филипп тем временем начал свои пояснения:
– Отныне твоя жизнь тебе не принадлежит. Отныне все твои действия становятся предметом созерцания и восхищения твоих придворных. Одевание, бритье, вкушение пищи и вина. Теперь все это – не просто обыденные действия, а действо. Всем придворным надлежит в установленные часы являться перед твоими очами. И лишь немногим будет дарована привилегия входить, наблюдать, а в отдельных случаях участвовать в этом спектакле.
Цирюльник в последний раз провел бритвой по королевской щеке. Слуга поднес зеркало, чтобы Людовик полюбовался на гладко выбритое лицо. В зеркале отразился не только его августейший облик, но и вереница придворных, ожидавших позволения войти в спальню короля. Придворные нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Первыми в очереди стояли Роган и Лувуа.
Филипп кивнул слуге у двери. Тот поднял руку, показывая: «Теперь можно». Придворные устремились в спальню. Один, торопившийся приветствовать короля, был резко оттеснен герцогом Кассельским.
– Насколько мне известно, герцоги входят раньше маркизов, – объявил герцог Кассельский, высокомерно взглянув на придворного.
Придворный нахмурился, пропуская герцога, но когда захотел встать вслед за ним, его бесцеремонно отпихнул Монкур, объявивший:
– Я вместе с его светлостью.
Рогана, Лувуа, герцога Кассельского и Монкура провели в угол, где они и встали, наблюдая за утренним королевским ритуалом. Остальные придворные входили, кланялись и выходили, подчиняясь новым правилам. Все двигались слаженно, словно заводные куклы.
– Под наблюдением будут все входы и выходы, – пояснял брату Филипп. – Высшая степень самообладания и порядка… Полная противоположность совокуплениям, – вполголоса добавил он.
Людовик улыбнулся. Слуги приступили к его одеванию. Сняв с короля ночную рубашку, они надели на него все чистое и благоуханное: рубашку, панталоны, жилет, шарф и камзол. Придворные продолжали входить и выходить, кланяясь и жадно вглядываясь в доступный им эпизод королевского спектакля. Когда процедура одевания была окончена, Людовик по привычке хотел поправить воротник, однако Филипп покачал головой и подозвал одного из придворных.
– Не он, – возразил король и кивнул Монкуру. – Я хочу, чтобы все знали, как Версаль вознаграждает проявивших смирение и доказавших свою преданность.
Монкур подошел к королю, осторожными движениями расправил ему воротник и с поклоном вернулся на свое место.
Бонтан доложил о приходе королевы. Мария Терезия вошла вместе с мальчиком, одетым в бархат и шелка. Затем Бонтан выпроводил из спальни всех придворных, задержав, однако, Рогана.
– Его величество желает, чтобы вы остались.
