– Я ее не убивал… Давай перо, черт тебя побери!
Софи покачала головой.
Фабьен встал и побрел к двери. Каждый мускул в его теле, каждая жилка кричали от боли. Но помимо тела, у него была воля. Он не станет тратить время на писанину, а все передаст на словах.
Фабьен рассчитывал найти короля в Салоне Войны, однако застал там лишь Бонтана.
– Вы напрасно встали, – сказал ему Бонтан, глядя на окровавленные повязки. – Позвольте мне.
– Слушайте внимательно! – крикнул Фабьен, отметая заботы первого камердинера. – При дворе есть всего два человека, которые свободно перемещаются между королевским кругом и внешним миром. Из них только один никогда и ни в чем не перечил королю.
– Брат короля… – начал Бонтан.
– Он-то как раз и перечит на каждом шагу. Но мы как-то упускали из виду другого. Рогана. Тот вроде и не таился, однако…
– Король знает его с детства, считая лучшим другом.
– Это не мешает Рогану вынашивать замыслы по уничтожению его величества. Отравление Генриетты – на совести Рогана.
– Но вы же считали виновным Монкура.
– Монкур погубил многих, но не ее высочество.
– Откуда такая уверенность?
– Король однажды меня предупредил, сказав, что его враги попытаются убить самых близких к нему людей. Мы должны отправить короля, королеву да и вас тоже в безопасное место.
Лицо Бонтана вдруг побледнело.
– Боже мой, – с нескрываемым ужасом пробормотал первый камердинер.
– Что вас насторожило?
– Дофин! Роган вызвался взять мальчика на охоту. И причину назвал такую убедительную: страдания ее высочества – не для детских глаз и ушей.
– И король позволил?
Бонтан не ответил.
– Стража! – крикнул он, широко распахивая дверь.
Сопровождаемый двумя гвардейцами, Фабьен поспешил в комнату Рогана. Все трое ворвались туда… Комната была пуста. Точнее, живых в ней не было. На кровати лежало тело горничной Мари. Кровь из располосованного горла давно успела вытечь и впитаться в простыни и перину.
Составляя правила придворного этикета, Шевалье расписал, как придворным надлежит себя вести на торжествах и приемах. О траурных церемониях в своде правил не было сказано ни слова. И потому вереница придворных просто тянулась к дверям королевской опочивальни, чтобы отдать скорбный долг скончавшейся Генриетте. Ее наспех причесали, украсив волосы розами и анютиными глазками. Женщины тихо плакали, мужчины склоняли головы. У изголовья кровати стояли Людовик и Мария Терезия. Они стоически, как и надлежит правителям, выдерживали этот поток. Среди идущих был и герцог Кассельский. Он двигался, безуспешно пытаясь унять дрожь в руках и не смея вытереть вспотевший лоб. Его взгляд пересекся со взглядом Шевалье. Глаза Шевалье были холодны, как сталь.
Войдя в спальню, Филипп протолкнулся к Шевалье и схватил своего сердечного друга за руку.
– Мы уезжаем и больше сюда не вернемся, – заявил он.
Придворные настороженно поглядывали на королевского брата. Филипп повел Шевалье к двери. Людовик подал знак троим гвардейцам, и те загородили выход.
– Я же сказал: мы уезжаем, – сквозь зубы произнес Филипп.
– Я не могу позволить тебе уехать, – возразил Людовик.
– А я и не спрашиваю твоего позволения. Я просто уезжаю.
– Ты готов противиться мне даже сейчас? В такой момент?
– Я знаю, какой это момент.
– Мы все скорбим.
– А я предпочитаю скорбеть один.
Людовик посмотрел на бесстрастное лицо Шевалье, потом снова на брата. Придворные, забыв о скончавшейся Генриетте, смотрели только на них.
– Брат, пройдет время, ты снова женишься, – тихо сказал король.
– Я просто хочу жить.
– Это твой долг.
– Я отдал все свои долги.
– Получается, ты восстаешь против меня?
– Да, и делаю это с удовольствием, – брезгливо морщась, ответил Филипп.
– И ты готов пожертвовать своим будущим, только бы обречь меня на страдания?
– Страдания? – переспросил Филипп. – Что король знает о страданиях?
Филипп повернулся к двери. Людовик махнул гвардейцам, чтобы отошли от двери.
– Что король знает о страданиях? – повторил он вопрос Филиппа. – Слишком много.
После ухода брата король недолго оставался в спальне. Ему было невыносимо смотреть на вереницу придворных. Генриетту уже не вернешь, и это главное. Он велел оседлать ему лошадь, оделся потеплее и покинул дворец. Миновав сады, Людовик выехал на дорогу, ведущую к кромке леса. Там он остановился и посмотрел на свой дворец. За эти годы его детище заметно разрослось. Работы продолжались. А сколько замыслов еще ждали своего воплощения! Людовик думал о том, что жизнь короля полна внешнего великолепия и душевной боли, превосходящей телесную. Полна тягот, которые не переложишь ни на чьи плечи, и невосполнимых потерь. С неба посыпал холодный дождь. Людовик удержал подступающие слезы. Короли не плачут.
Тишину нарушил цокот копыт. Людовик повернулся на звук. Наверное, Филипп осознал свою ошибку и решил извиниться. Нет. К нему приближались Бонтан и Фабьен.
Людовик поднял руку, останавливая их:
– Я не хочу, чтобы меня беспокоили.
Бонтан осадил лошадь. Лицо первого камердинера было взволнованным, если не сказать испуганным.
– Ваше величество, вам нужно срочно вернуться во дворец. Дофин…
