– Чтобы не плодить слухов, – сказала Генриетта.
– А Луизе де Лавальер сообщили? – не унималась Атенаис.
– Сообщили, – ответила королева.
– Тогда… это серьезно.
Мария Терезия посмотрела на Генриетту и молча кивнула.
– Что… что будет, если… – начала мадам де Монтеспан.
– Никаких «если», – отчеканила Генриетта. – Король поправится.
Они с королевой пошли дальше. Мадам де Монтеспан осталась стоять посреди коридора.
– Конечно, он обязательно поправится! – крикнула она вдогонку, сомневаясь, что королева и Генриетта слышали ее слова.
Всякий раз, когда ему нужно было что-то написать, герцог Кассельский вспоминал свой просторный кабинет в сгоревшем замке и массивный письменный стол. Его нынешнее дворцовое жилище вынуждало сгибаться в три погибели, усаживаясь за узкий стол, где недолго занозить руку о плохо обструганные доски. Но выбора у герцога не было. Вздохнув, он обмакнул перо в чернильницу и только приготовился вывести первые слова, как с потолка на бумагу упало несколько крупных капель. В хваленом Версальском дворце протекала крыша. Он поднял голову к потолку и увидел еще одну такую же каплю, готовую упасть. «Проклятие! Неужели знатному дворянину не могли выделить помещение, где хотя бы не каплет над головой?» – сердито подумал герцог.
Бросив перо, он откинулся на спинку стула и тут вдруг заметил, что под дверь подсовывают записку. Герцог вскочил, схватил записку и распахнул дверь.
В коридоре было пусто.
Он повертел в руках послание, скрепленное такой же восковой печатью, как и предыдущее.
Одной из привычек, сохраненных Монкуром от прежней жизни, была охота. Сейчас, когда король болел, можно было беспрепятственно охотиться в угодьях его величества, что Монкур и делал. Накрапывал дождичек. Его верный спаниель полез в кусты за подранком-фазаном, однако вернулся без добычи, но с запиской, прикрепленной к ошейнику. На ней была знакомая печать.
За окном не было ничего, что могло бы усладить взор, однако Шевалье продолжал смотреть в окно. Его глаза рассеянно следили за бегущими по небу облаками, после чего переключились на косяк птиц. Потом он заметил озябшую муху, которая ползла с наружной стороны стекла. Услышав шаги вошедшего Филиппа, Шевалье сказал, не оборачиваясь:
– Если король чувствует боль у основания волос, может, на него подействовало вчерашнее вино? Как говорят: «Съешь шерсть зверя, который тебя укусил». Вот только не знаю, кому захочется завтракать шерстью?
Шевалье почувствовал на себе сердитый взгляд Филиппа.
– Я что-то ляпнул невпопад? Ладно, не дуйся. Лучше расскажи, как здоровье нашего короля?
Филипп то сжимал руки в кулаки, то снова растопыривал пальцы. Похоже, он хотел что-то сказать, но не решался.
– Давай поговорим, – предложил Шевалье, поворачиваясь к Филиппу. – К чему вся эта секретность?
Филипп подошел к столу, схватил недопитый бокал и вдруг бросил на стол. Вино растекалось по поверхности, красное как кровь.
– Поклянись мне, – потребовал он у Шевалье.
– Клянусь жизнью моего отца.
– Твой отец умер.
– Тогда жизнью матери.
– Не паясничай!
Шевалье шагнул к Филиппу, взял его за руку:
– Мне больно видеть тебя в таком состоянии. Я могу хоть чем-то тебе помочь?
– Я же сказал: поклянись. То, что ты услышишь от меня, не должно становиться достоянием ничьих ушей.
Шевалье приложил руку к сердцу:
– Клянусь своей жизнью.
Филипп окунул палец в пролитое вино.
– Мой брат очень болен, – тихо сказал он.
– Я всегда говорил, что из тебя получился бы замечательный король.
– Прекрати! – сердито сверкнул глазами Филипп.
– Неужто все так серьезно? Боже мой.
– Людовик смертельно болен. Если он умрет, меня назначат регентом.
– Прости, друг. Я и понятия не имел.
Филипп схватил Шевалье за воротник камзола:
– Никому ни слова! Настало время испытаний, но я знаю, что с твоей поддержкой смогу преодолеть любые трудности.
– Конечно… Какая ужасная новость. Мне ее нужно как-то переварить. Пойду прогуляюсь. Идем вместе.
– Я не пойду, – покачал головой Филипп. – Мне надо… подумать.
Шевалье велел слуге, стоявшему у двери, принести его плащ.
– Как хочешь, – сказал он Филиппу, нежно потрепав того по щеке. – Я всегда молюсь о нем. И о тебе тоже.
Слуга помог Шевалье одеться. Он уже выходил, когда Филипп окликнул его:
– Ночью ты сказал одну фразу: «Близится буря». Что ты имел в виду?
Шевалье обернулся. Их глаза встретились.
– Я что, говорил такое? Должно быть, сболтнул спьяну.
В спальне короля витал тяжелый, зловонный запах болезни. Филипп Орлеанский невольно зажал нос. Все, кто находился в комнате, стояли у стены, беспомощно наблюдая, как Людовик мечется в своем беспокойном, лихорадочном сне. Для Филиппа это зрелище было особенно тяжелым. Никогда еще он не видел брата таким хрупким и беззащитным.
Вскоре пришел Роган и попросил разрешения подойти к королю. Бонтан покачал головой:
– К его величеству сейчас может приближаться только его врач.
Роган не спорил.
Прошло еще несколько томительных минут.
– Где же его врач? – не выдержал Филипп.
– Отправился за лекарством, – ответил Бонтан.
– А где вообще живет этот эскулап? В Марселе? – все более распалялся Филипп.
