Едешь в такую ночь по полю, и вот уже нет поля, нет никакой борозды, а идет машина по неизвестным, для тебя самого неведомым местам. Днем виден заовражный лесок, соседнее село, изогнутая полоска дороги, лоснящиеся под солнцем поля. Далеко видно, широк простор полей и лугов! И все-таки мир — как бы широк он ни был и как бы далеко ни было видно — замкнут для тебя, отграничен со всех сторон линиями горизонта, и все, что находится там, за этими линиями, кажется очень далеким, живущим своей, отдельной жизнью. Ночью рамки горизонта стираются, исчезают, все, что тебя окружает — поля и села всего района, всей области, реки и города, — подступает совсем близко, и начинает казаться, что за спиной слышно дыхание всей необъятной страны, всего мира. Где-то справа плещется широкая Волга, слева шумит на порогах могучий Днепр, и если хорошенько прислушаться, то сквозь мерный гул трактора услышишь эхо взрывов у горы Могутовой, грохот шагающих экскаваторов под Каховкой… Трудно передаваемо и ни с чем не сравнимо это чувство близости к тебе всего огромного мира.
И еще. Когда работаешь днем и видишь много людей на поле с тобой рядом — это одно. Совсем другое — ночью, когда люди спят, когда спят даже неугомонные птицы. Тогда начинаешь чувствовать себя часовым, оставленным на важном посту, и вся работа твоя от этого становится тоже очень важной и значительной: ее, оказывается, даже нельзя прерывать на ночь, настолько она важна. И от этого яснее ощущаешь стремительное течение самой жизни, ее непрерывность.
А люди пусть отдохнут: ведь среди них столько хороших, трудолюбивых строителей этой жизни. Пусть отдохнут! Их ждет новый большой день с его горестями и радостями, с его удачами и разочарованиями; у каждого из них, как и у всей страны, еще так много больших и малых незавершенных дел впереди!
…Июньская ночь коротка. Только-только за перелеском потухла вечерняя заря, а противоположный край неба уже побледнел, зарозовелся, вспыхнул. Маленькая гряда темно-сиреневых тучек неподвижно застыла чуть в сторонке, будто изумленная столь быстрой и богатой сменой красок. А из-за горизонта, снизу вверх, шли новые и новые цветные волны, будто дорогими шелками выстилали дороги подымающемуся солнцу. Вот показалось и оно, огромное, нестерпимо яркое, и, возвысившись над чертой горизонта, начало по-хозяйски оглядывать землю. Тучки, озолоченные по краям, заиграли, заклубились. И все вокруг заблестело, засветилось, ожило.
Михаил остановил трактор у перелеска, чтобы долить воды и масла. В орешнике птицы радовались наступлению нового дня, где-то вдали дробно стучала по дороге телега, но все звуки были по-утреннему приглушенными, словно не решались еще окончательно расплескать устоявшуюся за ночь тишину.
По опушке, направляясь к трактору, шел Пантюхин.
— Тихо-то как, Федор! А? — еще издали закричал ему Михаил. — Ты только послушай. Красота!
Пантюхин ничего не ответил. Шел он поперечным концом загона, крупно вышагивая, — должно быть, мерил ширину ночной запашки. Вот остановился, вернулся к тому месту, где кончалась пахота его дневной смены, смерил ее и снова начал вышагивать в сторону трактора.
Михаил видел, как все выше и выше поднимались брови Пантюхина; казалось, даже козырек фуражки у него пополз кверху от удивления. Другими глазами, уважительно, почти с восхищением, взглянул он на свою машину, когда подошел поближе.
— Н-да… — неопределенно проговорил Пантюхин, будто с чем-то соглашаясь.
«А ведь у него очень подходящая фамилия: Па-антюхин!» — весело подумал Михаил и, сам не зная чему, рассмеялся.
Над землей вставал новый день.
Выйдя на зеленую ленточку поросшего пыреем и клевером рубежа, за которым начиналось паровое поле, Соня остановилась.
— Ну, ладно, Андрей Петрович, тот участок на Песчаных оврагах, — Соня показала за плечо, — следует прокультивировать. Допустим. А этот? Ты много сорняков здесь видишь? В том-то и дело, что нет. Разве вон вдоль самой Дворянской дороги кое-где пробились. Ба! Да по ней кто-то катит. В тарантасе. Гость какой-то…
— Похоже, Сосницкий, — сказал Андрей.
— Ну, зачастил. Не к добру.
Андрей спросил, как это понимать: не к добру?
— Да так и понимать. Тузов-то загремел. То они с ним, как с писаной торбой, носились: растущий председатель, идущий в гору колхоз. А он вон куда шел, оказывается… Теперь за нашу Татьяну Васильевну берутся. Председатель она, всем известно, хороший, но хороший сама по себе. А товарищ Сосницкий так не любит: председатель должен быть хорошим с его ведома и благодаря его чуткому руководству. Как раньше говорили: вашими молитвами… Ну, вот и ездит, читает свои руководящие молитвы, думает, что без них Татьяна Васильевна не знала бы и когда ей прополку начинать, и когда картошку окучивать.
Соня сдернула съехавшую на плечи косынку, присела на траву и начала собирать в пучок рассыпавшиеся волосы. Волосы у нее были темные, и потому, наверное, кожа на лбу и на висках казалась особенно нежной, матово-белой.
