Услышав ответ, он молча достал из-за пояса пистолет, приставив его к своему бедру, и выстрелил в упор, даже не пошевелившись, словно пуля его и не коснулась. Вайесс заворожённо смотрела, как он наступает на больную ногу, даже не замечая боли, как рана протекает на чешую обычной человеческой кровью, как он плавными движениями берёт лопату и всаживает её в заплакавшую мокрой землёй почву, надавливая на острие покалеченной частью. Вайесс поняла, что он показывает ей пример того, чему можно научиться, кем можно стать, и не собиралась уступать. Она чуть ли не вспрыгнула на ноги, не в силах сдержать крик, но всё же шагая вперёд и прорезая ладони ногтями сжатых изо всех сил кулаков. Земля от слабости еле поддавалась, но теперь она сдерживала позывы организма прекратить, норовящие вырваться наружу и завладеть удерживаемым только силой воли телом.
— Я, наверное, сильно изменилась, или ты помог мне измениться. Твои методы… это нечто, но, думаю, они работают. Мне кажется, что всё не просто так, что я избавилась от чего-то важного и приобрела что-то гораздо важнее, — Бог Пустоши промолчал, продолжая работать, наверное, раздумывая над её словами или просто пропустив большинство мимо ушей.
Пустошь отчаянно сопротивлялась, не желая отдавать ни единого кусочка своей земли, обливая их потоками кипящей воды из протекающего рядом родника, большинство из которой попадала на чёрный костюм, проедая его вместе с кожей, но Вайесс не заметила ни единого мускула, дрогнувшего на бесстрастном лице. Наконец, всё было кончено — даже стараясь не отставать от Бога, она выполнила, может, не больше пятой части работы, но боль, к которой она понемногу начинала привыкать после ужасов иллюзий, теперь не брала верх, как раньше, подавляемая желанием продолжать. Она осторожно подобрала почти живое тело на руки, провела рукой по бледной щеке, откидывая сползшие на лицо локоны назад. Она отдавала её Пустоши, отдавала Храму и Оку, бесконечному космосу, что она видела в глубине того зрачка, и это её ничуть не пугало, наоборот, теперь ей казалось, что для Макри не будет места лучше. Когда дело было сделано, а над насыпанной горкой установлен крест, Вайесс рухнула на землю и стёрла окровавленной рукой застилавший глаза пот со лба.
— Раз это всё было испытанием, как я справилась?
Ночные тени каждый раз приходили словно из ниоткуда, вылезали пылью щелей и прорех в полу, пробирались под простыни, укрывали холодными сквозняками. Казалось, что там, в темноте углов, в складках одеяла и осыпавшегося потолка, в задержках дыхания и бессознательном движении рук и глаз дремлет что-то ненастоящее, притягивающее и внушающее ужас. Это были кошмары — обычные посетители тех, в чьей жизни навсегда исчезло слово «порядок», но для Энью они были необычными. Отголоски магии, возникающие не то от его собственной энергии, не то от колебаний вокруг — невидимые, но, в отличие от порождений ночи, живые — существа с собственной волей, созданные прихотями переплетений силы. То, что нельзя вообразить, жило и множилось наркотиком в глубинах подсознания, принося с собой мертвенно белую стужу, сводящую конечности терновником ненавистного удовольствия, заставляющего рвать кожу на запястьях и вгрызаться в подушку, смягчая поток неконтролируемых ощущений.
Не спать было ещё хуже — пару ночей было можно продержаться, но потом шли галлюцинации — и от них, в отличие от кошмаров, уже никак не избавиться без вмешательства. Поэтому он никогда не путешествовал один, поэтому за учеником всегда присматривает учитель. Мир никогда не давал ничего без платы, не покровительствовал и не помогал, но жестоко наказывал за просчёты и бездумные игры. Магия не была игрой, и Энью на собственном опыте знал, как опасно тягаться в силе с тем, что сильнее самой твёрдой воли.