Всё этим утром напоминало оперные декорации. Орландо давно понял, что самые красивые на земле места находятся на театральных подмостках. Никакой закат, никакие сумерки не сравнятся с фонарем Стрехлера, чей свет пробивается сквозь слои тюля искусственного неба. Ни один дворец не сравнится с теми, которые декораторы возводят из пластика и сборных шлакоблоков… Лишь благодаря ошеломляющим декорациям, созданным Зефирелли для «Аиды», и аскетичным, знойным декорациям Зеше, на фоне которых Орландо впервые пел «Кармен», он влюбился в Египет и Испанию… Там, на нескольких сотнях квадратных метров, умещались все чудеса света, подретушированные и представленные во всей своей красе; никакие лунные пейзажи, никакие головокружительные видения не могли сравниться с тем, что изобретали некоторые декораторы на театральных подмостках… Вся Германия с ее рейнскими берегами, зубчатыми замками, возвышающимися на горных пиках, словно каменные факелы над опаловыми и сапфировыми водами — все это и рядом не лежало с чудесами, умещавшимися на сцене во время постановок «Тетралогии» в Бейруте.
Но этим утром Бог, если он все-таки есть, взял на себя роль гениального постановщика. Сквозь бледные липы проглядывало солнце, усеивая мощеный двор домика в Сафенберге аквариумными бликами… А над крышами усадьбы, над ее высокими трубами виднелись склоны холмов, плавно переходящие в голые скалы утесов.
Орландо потянулся, ощутил смутное желание проделать пару гимнастических упражнений, но с чувством глубокого удовлетворения отказался от этой идеи. Ничего так не умиротворяет рассудок, как обязанности, отложенные на после дождичка в четверг. В бедрах он немного раздался, но пара-тройка саун уладит проблему. Он облокотился на подоконник и набрал полную грудь воздуха, настоянного на ароматах пихтового леса — смесь перца, сахара и солнца.
Карола Кюн.
Его память была словно холм: стоило ему лишь скользнуть вниз по склону — как школьник скатывается зимой на санках с горки, — и вот он уже вновь следом за молодой женщиной входил на кухню, держа в каждой руке по чемодану.
— Я приготовила вам спагетти.
Орландо поставил свой багаж на устланный светлой плиткой пол. В свете большой медной люстры ее глаза отливали бархатной зеленью. На ней было кимоно, напоминавшее наряд Кати Стреч-Кобурн из первого акта «Баттерфляй».
— Это блюдо — мечта любого итальянца в три часа ночи.
— Но я забыла снять их с плиты. Они испорчены. Совсем. Вы даже представить не можете, до какой степени.
Он взглянул на нее. Бархат и шелк. В лучах улыбки шелк брал верх над бархатом.
— Какая трагедия, — сказал он. — Их состояние и впрямь так безнадежно?
Она встала, подошла к мойке и протянула ему кастрюлю. Губчатая студенистая масса мягко вибрировала, выпуская последние жалкие пузыри… Медуза, выброшенная на песчаный берег.
Орландо присвистнул.
— Даже и не знал, что такое возможно, — пробормотал он.
— Я тоже не знала.
Бархат улетучился. У этой девушки были две особенности: ее умение превратить итальянское национальное блюдо в несъедобное желе и улыбка, искорки которой плясали в зеленых глазах.
— Маленький вопрос, — сказал он. — Если не хотите, вы вовсе не обязаны отвечать. Ваша бабушка и впрямь сейчас сидит в холодильнике?
— Да. Но если это вас успокоит, то он уже пять лет как сломан и в нем нет дверцы.
— Что ж, там, кажется, ей намного удобнее.
