– Не надо меня провожать, – перекинула лямку через плечо и кивнула: – спасибо вам.
Улыбнулась уже за порогом – светлый человек на площадке, залитой вечерним солнцем из верхних окон. За притворенной дверью зашелестели по лестнице подошвы легких туфель. Потом все стихло, и наступила такая глубокая тишина, будто весь дом опустел.
Матвей подошел к окну. Федора шла, нисколько не сгибаясь под тяжестью увесистой сумки, стройная, сильная, навстречу мечте. Он ждал – оглянется, даже руку поднял, чтобы помахать. Но она не оглянулась. Стебелек мальчишеской фигурки становился все тоньше, меньше, пока не скрылся за углом остановки, и почти сразу подошел автобус.
Спустя какое-то время Матвей нашел на книжной полке незнакомую общую тетрадь и узнал Федорин почерк. Это были сказки.
…Папа с Анютой увлеченно вкладывали снимки в кластеры нового альбома. Вложили Маринины, и ни одного снимка Федоры. Она не любила фотографироваться.
– Кто это? – спросила Анюта.
– Дядя Борис с тетей Светланой.
– У него нос смешной, а тетя Светлана немножко толстая…
– Зато очень хорошая. А это – тетя Нина.
– Тоже хорошая?
– Конечно. Разве у нас с тобой могут быть плохие родственники? Мы как-нибудь съездим к Нине.
– Когда?
– Ну… Думаю, когда на черемухе вырастут блестящие черные ягодки.
– Как мои глазки?
– Как твои и папины глазки.
– Дедушка, а к тете Доре мы поедем?
– Почему нет? Напишет письмо и, если будет можно, съездим.
– Я думаю о ней и хочу плакать, но не стану.
– Вот и молодец. У тети Доры все хорошо, у нас все хорошо, зачем плакать?
– Просто я скучаю. А мы пошлем ей письмо?
– Обязательно, сердце мое.
Дорогая сестра Феодосия!
