Хелен снова погрузилась в себя, словно не замечая, что напротив нее сидит человек с такой ненавистью во взгляде, которую вряд ли испытывал к кому-нибудь другому. От охватившей его ярости Аарону хотелось выскочить из кресла, пальцы его вцепились в колени, будто перед ним размахивали кулаками, а не убивали оглушающим равнодушием. И это – Хелен Уотт, знаток еврейской истории, у которой на стене висит картинка с изображением Масады, словно доказывающая ее любовь к израильским мученикам. Как же он устал от англичан, которые прямо обожают евреев! Как же она ему надоела! Но Аарон решил, что не выйдет из кабинета, не высказавшись.
– Вы понимаете, что все это означает? – спросил он, уже не скрывая требовательной интонации в голосе.
Хелен резко повернулась к Аарону, отчего его тело напряглось, словно защищаясь.
– Да, молодой человек, – тихо произнесла она. – Я все время это понимала.
Возможно, был некий момент, когда Аарон мог бы остановиться, избежать конфликта, и этот момент изменил бы все. Но когда он открыл рот, чтобы ответить, то понял, что этот момент безнадежно упущен.
– Вы вполне могли нанять ребенка, чтобы тот переворачивал для вас страницы! Вот-вот, именно. Они стоят дешевле, чем аспиранты, и не возражают против того, чтобы ими командовали те, кто сам не способен сосредоточиться. И так даже лучше, – продолжал он, уже не заботясь о выборе выражений и желая лишь досадить этой надменной женщине, доводившей его до отчаяния, – дети не спорят с британцами, которых хлебом не корми – дай порыться в чужой истории без малейшего…
– У меня такое же право исследовать историю еврейского народа, как и у вас, – отрезала Хелен. – И, возможно, даже побольше, потому что я много старше вас.
Но Аарону было все равно:
– Вы говорите как колонизатор!
Аарона часто подводила его неспособность держать себя в руках и контролировать вспышки гнева, особенно в юности. Он мог прожить год-два без каких-либо конфликтов и даже начинал верить, что и вправду «тефлоновый». И вдруг ни с того ни с сего он взрывался, совершенно не задумываясь о последствиях. До сих пор судьба его щадила, и такие эскапады оставались безнаказанными – Аарон «выделывался», как правило, перед теми, кто мало чем мог навредить ему. Поэтому он спокойно переходил к следующей жертве, следующему наставнику или преподавателю, к следующей учебной группе, оставляя после себя лишь едва слышный ропот ассистентов или советников, у которых он вряд ли когда-нибудь попросил бы рекомендаций, а их негативное мнение не могло отразиться на его будущем. И теперь он чувствовал то же самое, стоя перед лицом Хелен Уотт, и не хотел останавливаться. Наоборот, ему хотелось раздуть пламя повыше да посильнее и посмотреть, насколько далеко оно достанет – то есть как быстро все это предприятие, фантастический клад под лестницей, золотой шанс спасти свою застопорившуюся академическую карьеру, который дал этой ожесточенной женщине такую власть над ним, превратятся в пепел.
Щеки Хелен Уотт пошли бледными пятнами.
– Мистер Леви, вы забываетесь!
– Бред сивой кобылы! – вскричал Аарон, вскакивая на ноги. – Бред! – повторил он, словно рассматривая это слово с другого ракурса. Это придало ему бодрости. Он видел, как от злобы затрепетали ноздри Хелен, и это еще больше укрепило его.
– Вся эта история принадлежит мировой еврейской общине. Флоренция, саббатианский кризис, – говорил Аарон, выплевывая слова. – Раввины рассылают свои рекомендации по всей Европе. А вы соглашаетесь с Джонатаном Мартином, чтобы обойти Закон о свободе информации, потому что вам не хочется делиться открытиями с еврейскими учеными. Да вы вообще ни с кем не хотите делиться!
Аарон понимал, что слова, что он произносит, работают против него, но ему было уже все едино. Ему хотелось утереть нос Хелен. И кроме того, он вдруг почувствовал соблазн отдаться реальности, поплыть по течению. К черту докторскую степень. К черту Шекспира и к черту Хелен. К черту промозглую Англию с ее промокшими от дождей очередями и отдельными личностями. К черту историю – он прекрасно может обойтись и без нее.
Единственное, что щемило его душу, пока он извергал свои обвинения, так это воспоминание о документах, которые тугими слоями покоились в аккуратно заколоченной нише под лестницей в Ричмонде. Бумага, заполненная волнами строк, написанных неизвестной рукой, говорившая с ним через тревожное молчание столетий…
Аарон украдкой сморгнул.
– В университет, – сказал он, – поступили запросы от Еврейской теологической конференции в Нью-Йорке и от Гарвардского факультета иудаики. Об этом постоянно говорят обе Патриции, вы не можете об этом не знать. Если вы так любите еврейскую историю, то, по крайней мере, могли бы убедить Мартина ускорить публикацию статей, чтобы темой мог заняться максимально широкий круг ученых. Но вы даже палец о палец не ударили.
Хелен напряженно выпрямилась:
– Это не только еврейская история. История как таковая принадлежит всем людям.
