– Но каким мудрецом он мог бы стать, Эстер! Да и сейчас может, если бы захотел. Его отлучили, а ведь он был бы величайшим светилом. Перед оглашением приговора он посетил меня – я отправил ему письмо о том, что хотел бы поговорить с ним. Он мог остаться в общине, если бы пересилил свое желание побольнее уколоть тех, кого считал заблуждающимися. Но он, хоть и остался предельно вежлив, не внял ни одному моему слову. На мой взгляд, он зашел еще дальше в своей ереси, куда дальше, чем понимали другие раввины. Deus sive Natura – Бог или Природа. Он буквально проткнул этой мыслью всю нашу традицию. Он утверждал, что Бог и Природа неразличимы, и пошел еще дальше – постарался объяснить мне, что человек полностью определяется Природой, а следовательно, лишен собственной воли. Он отрицал чудеса, святость Торы, стойкость души, спасение и наказание. Мне кажется, Эстер, что он полагал, будто преподносит дар истины. Я не смог переубедить его…
На лицо раввина легла печать сожаления.
– Не смог…
За кухонной дверью сделалось тихо.
– То, что они не смогли удержать одного из своих сыновей, – позор для амстердамской общины, – сказал раввин. – Но они не могли согласиться с его представлениями о Боге. Я пытался образумить их. Я отправился в синагогу и сказал всем, включая членов махамада, что Бог не поразил гневом своим де Спинозу. И в самом деле, Бог поддерживает взгляды Спинозы, поскольку тот до сих пор спокойно может ходить по земле, ибо Бог знает, что истина всегда побеждает непонимание. Так что и нам должно привечать даже еретиков в скинии нашего собрания, покуда они не узрят истину. Но те, даже не изучив его предположения, изгнали Спинозу из общества. «Божья ревность восстанет против него», – сказали они.
– И что же в словах Спинозы так разозлило раввинов? – задыхаясь, спросила Эстер, чувствуя, как бешено колотится ее сердце.
Га-Коэн Мендес поднял руку, словно стараясь уклониться от ответа. Но рука упала ему на колени, и он произнес слова, которые можно было посчитать богохульными:
– Бог не вмешивается в жизнь людей.
И в ту же секунду что-то внутри Эстер ясно сказало: Бог боится. Она едва ли могла осознать внутренний голос, но мысль успела прочно поселиться в ее голове.
– А что, если бы вы еще поговорили со Спинозой? – поспешно сказала Эстер. – Поделились бы с ним своими мыслями…
Раввин едва заметно улыбнулся:
– Не думаю, что мои доводы смогут его убедить. Однако я хотел бы вновь услышать его голос. И сказать ему, что я пытался убедить общину не изгонять его.
Тут Эстер поняла, что раввин больше не хочет говорить на эту тему. Но все же у нее остался вопрос (она расстелила одеяло на коленях учителя и вложила ему в руку забытую чашку кофе): а что, если бы она сама могла переговорить со Спинозой, с тем, кто осмелился бросить вызов раввинам?
Ей уже было понятно, о чем спрашивать. Ведь никто, даже учитель, не мог объяснить ей, как так получилось, что справедливый Бог сделал юношу орудием смерти? Исаак, ее брат Исаак был доказательством того, что Бог либо безразличен к человеческой жизни, либо не в силах изменить ее ход. Неужели де Спиноза пришел к тому же выводу? Но ведь Бог, как гласила традиция, обязательно должен желать благополучия Своим творениям. Иначе… либо Бога нет, либо Бог ничего не может сделать, чтобы победить мировое зло.
Дрожал ли Бог в страхе от рева огня и воплей толпы? Дрожал ли Он от ярости и смятения?
Добавив в письме вопрос о возможности связаться со Спинозой, Эстер уверяла себя, что делает это ради своего учителя. И если ответ будет положительным, раввин, несомненно, удивится возможности списаться со своим бывшим учеником. Так Эстер убеждала себя, составляя послание к одному из амстердамских раввинов, который голосовал за изгнание мыслителя. Возможно, думала Эстер, глядя, как высыхают чернила, теряя свой влажный блеск, такая беспощадность амстердамской общины была всего лишь показным актом, призванным послужить предупреждением другим. Разве могли тамошние раввины быть охвачены такой яростью к своему собрату за его идеи? Ведь подобная нетерпимость присуща христианам, но не евреям.
Она с некоторой досадой запечатала письмо. Никто доселе не мог ответить ей на вопросы, которые градом колотили прямо в душу. Но теперь у нее была надежда, что еретик де Спиноза придет на помощь.
Утром, когда она шла к нарочному, в ее мозгу бесконечно повторялись слова брата, как бы прощая ее. «Ты – монета из камня… дом из сот, перьев или, может быть, стекла». Если бы только озорной дух Исаака мог проникнуть в нее, оживив зажатую упрямую душу… Не тот из них умер, ведь Исаак был лучше нее.
Письмо ушло в Амстердам, и его было уже не вернуть.
Эстер стояла на пороге с брошюрой махамада в руке. «Женщины не должны позволять посторонним видеть свои волосы, им надлежит держать голову покрытой. Мужчины, со своей стороны, не имеют права посещать театры».
