Джон покачал головой и поклонился поцеловать ей руку. Мэри механически приняла знак внимания. Джон быстро приложился к ручке Эстер, лишь на миг остановив на лице девушки тревожный взгляд, и бросился догонять своих товарищей. Когда троица сворачивала за угол, Эстер заметила, что Джон что-то втолковывает Бескосу.
Эстер повернулась к Мэри. Если бы не предшествующие события, она сказала бы ей о том, что видела. Но сказала она другое:
– Мэри! Твой отец дурно относился к твоей матери. И теперь так же скверно относится к тебе. Но ты все же находишь в себе силы…
– Ты ничего не знаешь! – угрожающе возразила Мэри.
– Вполне возможно. Но, Мэри…
Что она могла ей сказать? Разве простое предостережение могло остановить Мэри от достижения желаемой цели? Чего, в конце концов, Кэтрин ожидала от Эстер?
– Как-то раз ты спрашивала меня, что моя мать говорила о любви. Но лучший совет дает жизнь, а не слова. Мать так страдала из-за неудач в любви, что ее проводником стала злоба. Ах, если бы ты была знакома с ней, то поняла бы, как легко злоба разрушает человека! Тут уж ничего нельзя понять, Мэри. И жизнь… это уже не жизнь.
На секунду ей показалось, что Мэри прислушалась к словам, но та лишь пожала плечами.
Эстер не знала, как женщине утешить другую женщину. У нее не было ни сестры, ни подруги, чтобы уметь успокоить мятущийся дух. Она старалась подобрать правильные слова, но слышала лишь полупьяный голос матери, в котором среди полночных ламентаций звучал голос милосердия. «Некоторым женщинам, Эстер, хочется верить, что их сердца сделаны из стекла, которое непременно разобьется, если они даже подумают о грехе. Эстер, не бойся разбить его!»
Даже сейчас Эстер слышала бессильную ярость в словах Константины.
«Такие женщины, Эстер, считают, что хрупкое сердце есть признак добродетели. Но это всего лишь случайность. Послушай меня, дочь! Выживают только те, кто способен перенести гибель всех своих надежд».
Именно это она и хотела сказать Мэри: женское сердце должно быть более твердым, чем стекло, иначе оно разобьется при первом же ударе. Закали свое сердце!
Однако Мэри вовсе не слушала ее, глядя вслед удаляющимся повесам.
– Как думаешь, мать сильно бы рассердилась на меня? – прошептала она.
Эстер сразу же вспомнился тот ветреный день, шумящие ветви деревьев, тяжелое дыхание и усталый взгляд сквозь бархатную маску Кэтрин да Коста Мендес, когда та взбиралась вверх по парковой дорожке.
– Твоя мать не предавалась пустым сожалениям. И тебе не пристало.
Мэри разглядывала брусчатку мостовой под своими туфлями.
– Да я и не жалею. Вот только…
Она вдруг умолкла и испытующе взглянула на Эстер, словно на ее плечи пала неимоверная свинцовая тяжесть.
Мэри закусила пухлую красную губу и направилась к дому.
Раввин ждал ее возвращения. Эстер повесила плащ на вешалку, и только тогда раздался голос учителя:
– Письмо Даниэлю Лузитано.
На столе уже лежала чистая бумага, разложенная Ривкой.
Скорбь моя все возрастает,
Эстер села за письменный стол.
И потому я надеюсь, что вы простите мне нагромождение одного моего послания на предыдущее, ибо мысли мои толпятся, словно овцы у ворот, когда вокруг рыскает волк.
Эстер прилежно записала продиктованное.
Во тьме, в коей я обретаюсь,
– Вам надо бы отдохнуть, – заметила Эстер, опустив перо.
Услышал ли раввин сожаление в ее голосе?
