– Да, Мэдди, помимо космоса.
Мне нравится, как он говорит «Мэдди» – будто называл меня так всю мою жизнь.
– На пляже. У океана.
– Хочешь я опишу его для тебя?
Я киваю решительнее, чем сама от себя ожидала. Сердце начинает биться быстрее, как будто я собираюсь сделать нечто запретное.
– Я видела фотографии и видео, но каково это – находиться в воде? Это как плавать в гигантской ванне?
– Вроде того, – медленно произносит Олли, задумавшись. – Хотя нет, беру свои слова назад. Ванна расслабляет. А в океане купаться страшно. Он мокрый, холодный, соленый и смертельно опасный.
Это не то, что я ожидала услышать.
– Ты ненавидишь океан?
Теперь он улыбается, увлекаясь темой:
– Я его не ненавижу. Я его уважаю. – Олли поднимает вверх палец. – Уважаю. Это мать-природа во всем своем величии – потрясающая, красивая, беспристрастная, смертоносная. Только подумай, столько воды, и все равно можно умереть от жажды. А волны существуют только для того, чтобы сбить тебя с ног и ты быстрее утонул. Океан проглотит тебя целиком, а потом отрыгнет, даже не заметив твоего присутствия.
– О боже, ты боишься его!
– И мы еще даже не добрались до гигантских белых акул, гребнистых крокодилов, индонезийской рыбы- иглы и…
– Ладно, ладно, – смеюсь я, подняв руки, чтобы остановить его.
– Это не шутка, – произносит Олли с напускной серьезностью. – Океан убивает. – Он подмигивает мне. – Выходит, что мать-природа – скверная мамаша.
Я слишком сильно хохочу, чтобы что-то ему ответить.
– Ну, что еще ты хочешь узнать?
– После такого? Ничего!
– Да брось. Я кладезь знаний.
– Хорошо, покажи мне один из своих безумных трюков.
Олли мгновенно вскакивает на ноги и обводит комнату критическим взглядом.
– Тут недостаточно места. Надо выйти. – Он умолкает на середине фразы. – Черт, Мэдди. Прости меня.
– Стоп, – говорю я, поднимаясь и выставляя вперед руку. – Не надо меня жалеть. – Я произношу эти слова чересчур резко, но мне очень важно, чтобы он понял. Я бы не вынесла жалости от него.
Олли оттягивает резинку на запястье, кивает и закрывает эту тему.
– Я могу постоять на одной руке.
Он отходит от стены и просто заваливается вперед, опирается на руки и оказывается в положении вниз головой. Это движение такое изящное и непринужденное, что меня моментально охватывает зависть. Каково это – настолько доверять своему телу и знать, на что оно способно?
– Потрясающе, – шепотом произношу я.
– Мы не в церкви, – громким шепотом отвечает он, в его голосе ощущается небольшое напряжение от того, что он стоит вниз головой.
– Не знаю. У меня такое чувство, будто нужно говорить тихо.
Олли не отвечает. Вместо этого закрывает глаза, медленно отрывает левую руку от пола и уводит ее в сторону. Он почти полностью неподвижен. Единственные звуки в комнате – журчание ручейка и дыхание Олли, чуть более шумное, чем обычно. Его футболка сползает вниз, собираясь на груди, и я вижу твердые мышцы его живота. Кожа там такого же теплого золотистого оттенка. Я отвожу взгляд.
– О’кей, – говорю. – Можешь заканчивать.
Не успеваю я моргнуть, как он уже на ногах.
– Что еще ты умеешь?
Олли с ухмылкой потирает ладони. Потом делает обратное сальто, садится у стены и закрывает глаза.
– Так почему сначала в космос? – спрашивает.
Я пожимаю плечами:
– Хочу увидеть мир, наверное.
– Большинство людей подразумевают под этими словами нечто другое, – замечает он с улыбкой.
Я киваю и тоже закрываю глаза.
– Ты когда-нибудь чувствуешь… – начинаю я, но в этот момент открывается дверь, и в комнату врывается Карла.
– Прикосновений не было, надеюсь? – спрашивает она, подбоченившись.
Мы оба открываем глаза и смотрим друг на друга. И внезапно я очень остро ощущаю его присутствие, чувствую свое тело.
– Не было прикосновений, – подтверждает Олли, не сводя взгляда с моего лица. Что-то в тоне его голоса заставляет меня ярко покраснеть, и жар медленно разливается по лицу и груди.
Самопроизвольное воспламенение реально. Я в этом убеждена.
СЛЕДУЮЩИМ УТРОМ, ПЕРЕД ТЕМ КАК ПРИХОДИТ КАРЛА, я провожу в постели ровно тринадцать минут в полной уверенности, что заболеваю. У нее уходит ровно шесть минут на то, чтобы меня разубедить. Она измеряет мне температуру, кровяное давление, сердечный ритм и пульс, а потом объявляет, что я всего лишь влюблена.
– Классические симптомы, – говорит.
– Я не влюблена. Я не могу влюбиться.
– Почему нет?
– А какой в этом смысл? – отвечаю я, всплескивая руками. – Для меня влюбиться – все равно что быть ресторанным критиком без вкусовых рецепторов. Все равно что быть художником, не различающим цветов. Все равно что…
– Все равно что купаться нагишом в одиночестве.
Я не могу не рассмеяться над этой аналогией.
– Именно, – говорю. – Бессмысленно.
– Не бессмысленно, – возражает Карла, серьезно глядя на меня. – Тот факт, что ты не можешь испытать все, еще не значит, что ты не должна испытывать вообще ничего. К тому же несчастная любовь – часть жизни.
– Я не влюблена, – повторяю снова.
– И не больна, – парирует она. – Поэтому беспокоиться не о чем.
