КОГДА Я СНОВА ВИЖУ ОЛЛИ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, он не на стене. Он в той позе, которую я начинаю считать его положением покоя: слегка покачивается с пятки на носок, засунув руки в карманы.
– Привет, – говорю я, входя в комнату и ожидая, пока желудок закончит исполнять свой безумный танец.
– И тебе привет. – Олли говорит низким, немного хриплым голосом невыспавшегося человека. – Спасибо, что поговорила со мной ночью, – добавляет он, провожая меня взглядом до дивана.
– Обращайся. – Мой голос тоже сиплый и низкий.
Сегодня Олли кажется бледнее обычного, и его плечи слегка ссутулены, но все равно он в движении.
– Иногда я жалею, что не могу просто исчезнуть, уехать от них подальше, – вдруг признается он смущенно.
Мне хочется сказать что-нибудь, точнее, не просто что-нибудь, а подобрать самые идеальные слова, которые утешат его, помогут забыть о невзгодах хотя бы на несколько минут, но на ум ничего не идет. Вот почему люди касаются друг друга. Иногда слов просто недостаточно.
Наши взгляды встречаются, и, так как обнять его я не могу, я обхватываю себя руками за талию, крепко. Олли скользит взглядом по моему лицу, словно пытается что-то вспомнить.
– Почему у меня такое чувство, будто я знал тебя всю жизнь? – спрашивает он.
Не знаю почему, но я тоже это чувствую. Он перестает двигаться, приходя к какому-то решению, которое искал. Говорит, что мир не может измениться в один момент. Говорит, что невинных на свете нет, «за исключением, возможно, тебя, Мэделайн Уиттиер». Говорит, что его отец был таким не всегда.
ДЕСЯТИЛЕТНИЙ ОЛЛИ И ЕГО ПАПА сидят за барной стойкой в нью-йоркском пентхаусе, где они раньше жили. Сейчас Рождество, поэтому за окном, возможно, идет снег, а может, только что перестал. Это воспоминание, поэтому детали немного размытые.
Его папа приготовил горячий шоколад. Он в этом спец и гордится своим умением готовить его «с нуля», как надо. Он растапливает плитки настоящего горького шоколада и использует цельное молоко «со стопроцентным содержанием жира». Берет любимую чашку Олли, наливает в нее шоколад, а сверху добавляет двести миллилитров горячего молока, нагретого почти до кипения на плите – ни в коем случае не в микроволновке. Олли смешивает молоко с шоколадом, а папа достает из холодильника взбитые сливки – тоже свежеприготовленные. Сливки немного подслащенные, но совсем чуть-чуть, такие, что хочется еще. Папа ложкой кладет солидную порцию, а может, и две, в чашку Олли.
Олли поднимает чашку и дует на уже тающие сливки. Они плавают по поверхности, как миниатюрный айсберг. Он смотрит на отца поверх чашки, пытаясь угадать, в каком тот сегодня настроении.
Последнее время настроение у папы плохое, хуже обычного.
– Ньютон ошибался, – говорит он. – Вселенная не детерминирована.
Олли болтает ногами. Он обожает, когда его отец говорит с ним вот так, «как мужчина с мужчиной», словно он взрослый, хотя и не всегда понимает смысл сказанного. Эти беседы случаются чаще с тех пор, как отца отстранили от должности.
– Что это значит? – спрашивает Олли.
Папа всегда дожидается его вопроса, прежде чем вдаваться в объяснения.
– Это значит, что одно не всегда приводит к другому, – говорит он и делает глоток шоколада. Почему-то он никогда не дует на горячий напиток. Сразу пьет. – Это значит, что ты можешь сделать все, абсолютно все, черт возьми, правильно, а твоя жизнь все равно пойдет псу под хвост.
